Еще в юности поразили меня эскизы Крэга. Пространство, лишенное опознавательных знаков, воплощение ночной пустоты и ледяной стужи, туман с моря, в котором что только не мерещится. Одинокие фигуры среди неведомых каменных миров. Ни детали, ни черточки, за которую можно зацепиться, чтобы найти путь сюда, потому так и манит эта пустынность. Ритм форм, оттенки серого, вертикали и горизонтали передают своим кодом поэзию — она уже не слышна, а видна. Рядом с этими гравюрами и эскизами театральные декорации казались куцыми, мелочными — под стать провинциальным шекспировским постановкам: морщащееся трико, напяленное поверх кальсон, декламация с подвыванием, бороды из пакли.
Я старался узнать побольше о Крэге (сперва удавалось узнать совсем мало) ; потом я раздобыл его книги и то, что написано о нем; затем в лучших английских постановках я отличал его идеи (только два тона: коричневый и серый — ничего больше!). И теперь, отложив в сторону свои дневники (тетради времен съемок), я перечитываю "К новому театру", вглядываюсь в его гравюры.
Бесспорно, много времени уже прошло, а бывает ли, чтобы оно проходило бесследно? Но вот что главное: шекспировские трагедии — утверждал Крэг первым — не одни только человеческие страсти, отношения между героями пьесы, а, прежде всего — конфликт каких-то мощных зрительных величин; поэзию нельзя ограничить рамками сюжета, она выходит далеко за эти пределы, это — целая вселенная! Разве труппе артистов под силу ее передать?
Разумеется, он отлично различал и частности: семья Полония — мимоходом говорил он — бестолковая и глупая; Гертруда вовсе не дурная женщина от рождения — атмосфера двора испортила ее, и, конечно, Гамлет не переставал любить мать. Это же и так ясно...
Долгие разговоры о психологии героев бесцельны, — объяснял он, — словами можно убить живое чувство, засушить поэзию: лучше вслушайтесь в музыку шекспировского стиха — она откроет вам все. Русский автор держался подобного же мнения о своих пьесах: там же все написано, — отвечал на расспросы артистов Чехов, — только не нужно изображать горе руками и ногами, лучше помолчать.
В молодости Крэг просил своего друга играть Баха, и под звуки музыки он рисовал фрески на стене. Ему представлялось искусство движения и света, способное создать нарастание такой же мощи, как кульминация Баха. Он набрасывал контуры тысячных толп, охваченных единым чувством, — какая сцена могла бы вместить их? Разве монолог Макбета — это только произнесение слов? задумывал он постановку. — Это ход, подъем; вместе с Макбетом движется пространство, он всходит на башню, и пространство раскрывается все шире: земли, холмы, скалы на горизонте...
Какая прекрасная картина — передача эстафеты; творец передает на бегу факел другому творцу, и тот, подхватив трепещущее пламя, мчится вперед, чтобы в неприкосновенности донести дар Прометея до следующего созидателя — молодого, полного сил, а тот.. Увы, так случается редко. И художник сбивается с ног пропала былая резвость, и факел на ходу зачадит, а то и вовсе угаснет. И бывает так, что вовсе не благородный юноша торопится на смену, а кто-то завистливый и косолапый сбивает подножкой того, кто еще полон сил... Горько признать, но что тут поделаешь, картина часто выглядит именно так, совсем не торжественно:
Кто-то прикуривает у чужого огня — целую жизнь отдали, чтобы развести его, — а задымив папиросой, плюет на огонь, а то и целой компанией норовят набросить на него асбест...
А если огонь не тухнет и вновь разгорается, то причины этого лучше искать не на беговой дорожке искусства, а в самом амфитеатре.
Старинные конфликты, глубинные противоречия не исчезают бесследно; история, раскручивая свои спирали, прихватывает на новом витке и отсветы давних огней. И те, кто зажигал их, непрошенными заходят в новые десятилетия. Их часто не узнают, и они проходят по краю времени неопознанными; в памяти поколений уже нет их реальных дел, а имена их забыли выбить на камне.
Этот путь — не прямая дорога: от учителя к ученику, а витки — приближение к какой-то точке и удаление от нее, чтобы вновь, в раскручивающемся движении, расширив охват, опять приблизиться и удалиться. В который раз приблизиться и удалиться!..
Накопление достижений и решительное их отрицание, опять накопление и вновь отрицание, еще более страстное.
И открывающаяся за всем этим странная связь. Сознательная? Бессознательная? Влияние, усвоенное с детства? Родство задач, которые ставит жизнь? ..
Трагичность пространства — какое это сложное понятие, и какие различные явления жизни оно захватывает.
Свободное копирование
