На фото: Ханна Морткович-Ольчак, Камилла Канцевич, Янек Канцевич, Янина Морткович, Иоася Ольчак, 1945 г.
Scripta manent[1]. Сохранилась и пожухлая почтовая открытка, на которой 2 сентября 1945 года Камилла писала из Варшавы моим бабушке и маме в Краков: Дорогие Янинка и Ханя! Пишу вам сразу по приезде, жаль, что не могу с вами тотчас же увидеться. Сейчас я нахожусь в деревне у Флоры, которая о[чень].о.[чень] слабенькая… Мне предстоит заняться поисками работы, но сказать определенно, где буду работать, пока не могу. Предлагают западные области, но меня туда не тянет. Янеку еще учиться и работать. А Янек, комментируя минувшие годы, философски добавил: «Человек — из всех самое выносливое и жизнеспособное существо».
В декабре 1945 они приехали в Краков на Рождество. Камилла перед этим попросила: Никаких приготовлений не устраивайте. Мы привезем с собой немного продуктов, между прочим, муку и сахар. Какой была встреча сестер спустя шестнадцать лет, после всех этих страшных перипетий? Флора два месяца тому назад скончалась. Из девятерых детей в живых остались только они две. Делились ли друг с другом своими переживаниями? А на судьбу сетовали? Не думаю. Больно уж из твердой глины были вылеплены.
Камилла попросила меня пойти вместе с ней в Национальный музей в Суккеницах. Я тогда была умничающей десятилетней девочкой и с нескрываемым презрением смотрела на развешанные там историко-патриотические полотна. Не без удивления заметила, с каким волнением она разглядывает их — одно за другим. Дольше всего стояла перед картиной «Смерть Эленаи»[2]. Малюсенькая старая женщина в потертом пальто и шерстяном берете не спускала глаз с буйной, умиравшей на снежном сибирском безлюдье красоты, слегка отдававшей, по тогдашнему моему разумению, кичем. Мне показалось? Или впрямь вытирает слезы?..
В июле 1945 года Камилла сообщала: разыскался Стась, делаем все, чтобы вызволить его сюда. Узнала о малыше Макса — он в детдоме при живой матери.
Судьбы Пети, Стася и Каси — отдельное повествование.
Свободное копирование
