Белая сирень - 4

76 Проф. Тадеуш Ольчак

Как и где моя будущая мама встретила моего будущего отца? Молодой геофизик, ассистент на Геологическом отделении Варшавского университета, дружил, с Тадеушем Пшипковским — историком искусства, известным оригиналом, до смерти влюбленным в Монику Жеромскую. Так может, они познакомились через Пшипковского? Тадеуш Ольчак был довольно красивый молодой человек с ярко-голубыми глазами, завораживающей улыбкой и трудным характером. По крайней мере, так говорилось в семье. Они полюбили друг друга. Но то была недобрая любовь. У каждого — своя среда, натура, потребности, все разное. Она, избалованная родителями, спокойная, невозмутимая, улыбающаяся, искала в нем чуткости и опеки. Он — суровый, жесткий, принципиальный, чувств выказывать не умел, может быть, потому, что рос без отца, который рано оставил семью. Она мечтала о союзе партнеров, похожем на родительский. Он — честолюбивый ученый, хотел, чтоб у него была покладистая жена, заботящаяся о доме, и никаких ее личных проблем. Он был очень способным (кажется, не без комплекса низкого происхождения) и со временем достиг в науке больших успехов. Его раздражали приятельские отношения Ханки с художниками и некий налет снобизма, царивший в доме. Она же не могла снести его нарочито пренебрежительного отношения ко всему, что имело для нее значение.

Он был первым и единственным неевреем, вошедшим в нашу семью. Какое это имело значение? Сам он был без всяких антисемитских предрассудков, однако в довоенной Польше подобные смешанные браки порицались. Венчание состоялось в 1933 году, в приходской евангелическо-аугсбургской церкви в Варшаве. Мама также первой в родне сменила конфессию, что не вызвало среди родственников ни малейшей реакции: кроме верующего Самуэля Бейлина, никто из наших близких религиозным рвением не отличался. Верность Моисеевому вероисповеданию сохранялась больше из чувства суверенности. И отказываться от нее только ради того, чтобы облегчить себе жизнь, никто не собирался.

Видимо, мой отец совершил грубую ошибку, придя в дом жены на Окульнике. Столкнулись два деспотизма: тещи и зятя. Бедная мама уже была беременна, плохо себя чувствовала, снова не переставая плакала, а они вели между собой непримиримые баталии за лидерство. Когда в ноябре 1934 года она со мной, родившейся, вернулась из больницы, Юлиан Тувим прислал ей в подарок ветку белой сирени в огромном цветочном горшке с запиской: «Поэзии с геодезией — красиво рифмующимся». Почему-то это так разозлило отца, что он выбросил цветок вместе с горшком. С шестого этажа. И вскоре ушел сам. Он еще успел принять участие в моем крещении, но вновь в гневе бежал. Выбор для меня крестных — Анны Жеромской и Леопольда Стаффа — он расценил как выпячивание наших литературных связей.

Бережность, с какой он всю жизнь хранил мою метрику, другие документы, фотографии и сборники поэзии моей матери, говорит о том, что мы занимали в его жизни важное место. Но он никогда этого не обнаруживал. Не знаю, кто придумал идиотскую теорию, по которой он якобы не должен был после развода со мной видеться, «чтоб не травмировать ребенка». Из-за этого я познакомилась с ним только в годы войны, когда мне грозили какие-то очередные неприятности. Не лучшее время для сближения. Но и после войны наши встречи были не часты, и, хоть достаточно регулярны, они лишены были и тени близости. Когда я думаю об этом теперь, мне жаль и его, и себя. А еще больше — мою маму.