Пять лет, проведенные в Государственном Совете - 7

Едва ли найдется в мире палата, в которой оратору было бы так неприятно выступать, как в нашем Государственном Совете. В этом собрании преобладают численно люди, которым не до красноречия. Они имеют свои занятия, свои привычки, свою службу, свои светские отношения. Они привыкли к дисциплине, считают дерзостью всякое выступление против предержащих властей, смотрят с недоверием и подозрительностью на тех, кто слывет у них под названием либералов и демократов. Есть и такие, которых продолжительная речь усыпляет. Адмирал Бирилев[1], стоя однажды на расстоянии 5—6 шагов, не более, от Коковцева, только что произнесшего одну из своих тягучих речей, жаловался мне довольно громко, говоря: "Мне казалось, что я в гробу и что надо мной читает монашенка".

По наказу, речь не должна продолжаться более получаса. Но после 3—4 ораторов, обыкновенно подымается кто-нибудь на трибуну с письменным предложением ограничить продолжительность речей 15—10-ю и даже 5-ю минутами, а то и просто закрыть список ораторов. Председатель, с своей стороны, не соблюдая очереди, дает слово тому или другому из записавшихся. Мне не раз приходилось слышать от него: "Вам осталось всего 15 минут до конца заседания", — на что я неизменно отвечал ему словами: "Но, Ваше Высокопревосходительство позволит мне продолжить речь в следующее заседание".

О свободе слова в нашей Верхней Палате легко судить хотя бы по следующему факту. Однажды в моей речи я сослался на Бенжамен Кона, — известного автора курса конституционной политики. — "Я не позволю Вам говорить о революции", — прервал меня председатель. — "Но Бенжамен Кон не был революционером", — ответил я. — "Прошу мне не возражать и следовать моим указаниям". Другой раз тот же председатель, проскучав, выслушивая мои доводы, остановил меня, говоря: "Государственному Совету Ваши лекции не нужны". Третий раз, видя, что моя речь направлена в нежелательном для него смысле, он снова прервал меня достопамятными словами: "Я здесь поставлен волей моего Государя, чтобы охранять свободу слова, но в границах, мной указанных". В четвертый раз он прямо стал кричать на меня, да и было, впрочем, за что. Выведенный из себя решительным нежеланием большинства считаться с какими бы то ни было доводами (речь шла о выделении Холмской губ. из состава Царства Польского), я позволил себе слишком откровенное заявление: "Продолжительное, господа, пребывание в вашей среде убедило меня в том, что ваши решения не только не считаются с данными науки, но нередко и со здравым смыслом". Когда эта фраза вылетела из моих уст, я сам почувствовал, что хватил через край и уже собирался ослабить силу сказанного, как послышался грубый окрик: "Вы оскорбляете Ваших товарищей, я Вас лишу слова. Это — дерзость". В ответ председателю не только слева, но и из центра раздались слова: "Да не кричите же". Наш держиморда, как, шутя, называл его Кони, смутился. Я воспользовался этим случаем, чтобы спросить его: "Что же, мне продолжать или молчать". — "Продолжайте", — ответил он мне с отвращением. И я договорил все, что имел сказать. На следующий день, встретившись со мной в комиссии, он подошел ко мне и сказал: "Ну, вчера Вы меня рассердили. Сознайтесь, Вы перед речью хорошо пообедали?" — "Вы знаете, что я трезвенник", — ответил я ему. — "Так откуда же такое раздражение, такая ненависть". — "От продолжительного пребывания в Вашей среде". — "Ну, Вы неисправимы", — и он отошел от меня. Спешу прибавить: дискредиционная власть председателя ни разу не помешала мне развить мою мысль во всей ее полноте. Мало этого, я даже позволил себе однажды высмеять самого председателя, который, тем не менее, не решился прервать меня, так как прямо не был мною назван. Случилось это в следующих условиях. Я доказывал, что нельзя отвергать законопроект в общем собрании, не переходя к его постатейному чтению, на том только основании, что выбранная нами комиссия изменила его до неузнаваемости.

В подтверждение своей мысли я привел такой случай. — "Представьте себе, что к нам поступит из Думы законопроект о свободе речи. Наша комиссия изменит его в таком смысле, что эта свобода допускается в границах, указанных председателем, что равнозначительно, конечно, ее отмене; следует ли из этого, что мы должны отклонить самое рассмотрение законопроекта по статьям. Для меня, по крайней мере, не следует, так как мы голосуем проект Думы, а не проект нашей комиссии. Четвертой законодательной власти наши основные законы не знают".

Председатель вынес мою тираду, вынес даже улыбки, появившиеся на лицах у многих членов "Высокого Собрания". Но на следующий день, встретившись с моими товарищами по партии, пустил на мой счет несколько "крепких словечек" и объявил, что он мне больше слова не даст, а выпустит против меня сколько хочет ораторов.

И действительно, на следующий день, под предлогом защиты задетого мной Союза объединенного дворянства, граф А. Бобринский, киевский предводитель дворянства, и ряд других деятелей в интересах первенстующего сословия стали пускать в меня свои ядовитые стрелы. Бобринский еще соблюдал приличие, жалуясь только на то, что одними насмешками нельзя отделаться от такой нравственной силы, какую представляет собой объединенное дворянство. Другие были погрубее, и самое ласковое, что я мог выслушать из их уст, было сравнение меня с Дон-Кихотом. Я, разумеется, никого не удостоил своим ответом и только по окончании заседания заметил одному из "объединенных дворян": "Если я, по Вашему мнению, Дон-Кихот, то тем самым Вы уподобляете себя ветряным мельницам". Он не нашелся ответить мне ничего, кроме: "Это очень остроумно". Председатель был как бы смущен. Он ждал, что я потребую слова, так как это дало бы ему возможность сказать, что он мне этого слова не даст.