Преподавание в Стокгольме, в Оксфорде и в Париже - 39

Издержки по преподаванию не могли быть покрыты взносами слушателей, по самой незначительности этих взносов (20 франков и год) и того обстоятельства, что, по меньшей мере, треть обучающихся была освобождена от платы. У школы оказался неожиданно некоторый капитал, благодаря следующему счастливому обстоятельству. После одной из моих лекций подошла неизвестная мне девушка и попросила у меня позволение сделать взнос на нужды школы. Я до сих пор не узнал ее имени. Положенная же ею на мое имя в Лионский кредит сумма равнялась 30 000 франков. На эти деньги мы в течение пяти лет имели возможность оплачивать проезд и издержки по пребыванию в Париже приглашаемых нами временных лекторов. Большинство же преподавателей не получало никакого вознаграждения.

Мирное течение нашей преподавательской деятельности изредка прерывалось горячей полемикой между сторонниками и противниками марксизма и социал-демократии. Яблоком раздора служило особенно общинное землевладение. Известный знаток его, Кочаровский {Так в тексте. Следует: Качоровский.}[1], пожелал прочесть по предмету своего исследования целый курс. Он был прерван на одной из первых же лекций химической обструкцией. Она сопровождалась обменом между слушателями не одних только ругательств, пострадали и скамьи[2]. Привратник, не предупреждая нас, призвал полицию. Меня не было в это время в Париже. На лекциях случайно присутствовал де Роберти. Слушатели не без ужаса спрашивали, что же будет с ними теперь. — "Ничего", — ответил им Евгений Валентинович. И, действительно, дело кончилось тем, что полицейские комиссары попросили очистить зал, а нам пришлось уплатить 300 франков за материальные убытки, — на ремонт мебели. Преподавание возобновилось два дня спустя, и порядок более не нарушался. Нужно ли говорить, что преподавание не преследовало никаких политических целей[3]. Оно также было направлено против монархии, как и против республики, тем не менее, по адресу одного из профессоров, де Роберти, был сделан донос. Совершенно неожиданно для себя, он, проводя лето в Нормандии, получил запрос от русского правительства; от него требовали немедленного приезда для объяснений и грозили, в противном случае, приложить к нему всю строгость закона. Это означало конфискацию всего его имущества на недалеком расстоянии в казну. Он имел несчастье быть тверским помещиком и, следовательно, оставаться в области досягаемости. Его выпутало из беды коллективное ходатайство людей науки и профессуры[4]. Оно поддержано было Делькассе через посредство французского посла при русском дворе, Бомпаре, государю. Представители французской науки ходатайствовали о том, чтобы философу де Роберти предоставлена была возможность жить там, где это окажется наиболее полезным для его литературных занятий. Де Роберти только после отправки этого письма уехал в Россию, имел свидание со всемогущим в то время министром Плеве и получил возможность вернуться обратно. Тем не менее, принятые по отношению к нему меры запугали одного из лекторов нашей школы, Валишевского, который прислал мне письмо с заявлением, что возобновить преподавание только после удаления Де Роберти из вице-директоров школы. Это письмо я оставил без ответа, а в день и час, назначенный для вступительной лекции Валишевского, на кафедру, вместо него, взошел я и стал читать историю русских общественных и государственных учреждений.

По возвращении из Петербурга и после предварительного свидания с русским послом в Париже, де Роберти сообщил мне, что меры, однохарактерные с теми, какие были приняты по отношению к нему, предвидятся и для других профессоров школы и, в частности, для меня; на школу, мол, смотрят подозрительно в Петербурге, а на каком основании, это остается покрытым мраком неизвестности. Сообщение это было сделано мне в самый разгар японской войны, уже после прекращения лекций. Я уехал в Карлсбад не раньше, однако, как после принятия решения продать мое недвижимое имущество в России и тем приобрести полную свободу действий.