Московский университет в конце 70-х годов - 18

В археологическом обществе, под руководством сперва графа, а затем графини Уваровых[1], делаемо было немало интересных сообщений столько же московскими, сколько и иногородними ревнителями доисторической старины. Исключительно счастливым раскопщиком курганов надо признать Самоквасова[2]. Его удачи достигнуты были несомненно ценою истребления десятков, а может быть, и сотен этих единственных источников ознакомления с материальным бытом ранних насельников необъятной восточной равнины, заселенной во времена Геродота скифами и сарматами, на которой перебывало столько кочевников, прежде чем распространились по ней прибывшие с подножья Карпат славяне. Еще вопрос, как оценит потомство приобретение, ценою безвозвратной потери многих памятников прошлого, драгоценной коллекции, составленной Самоквасовым из предметов материальной культуры ранних насельников Северской Земли, быть может, слишком поспешно отождествленных им со славянами. Дальнейшие выводы, сделанные теперешним московским профессором на основании якобы курганных раскопок и снимков с уцелевших городищ, кажутся, к счастью, не мне одному совершенно фантастическими. Городища, служившие в действительности временными убежищами для соседних к ним поселенцев от постоянно грозивших им набегов, почему-то признаны были г. Самоквасовым городами, на основании чего и построена им смелая, но не выдерживающая критики гипотеза, что села — позднее городов и развились из них. Все последующие его соображения, основанные на этот раз на этнографических данных из быта сибирских инородцев, в частности — камчадалов, о том, что сословное неравенство развивается по мере того, как народ от оседлого быта переходит к кочевому, вопреки установившейся точке зрения на то, что кочевья предшествуют оседлости, не заслуживает даже ближайшего рассмотрения. Все эти гипотезы так же произвольны, как произвольно предположение, что расположенные в Северской Земле курганы сооружены были не кем иным, как северянами. Обе диссертации Самоквасова, одна — о происхождении городов, другая — о древнейшей истории русского права, как основанные на догадках или крайне ошибочных, или сомнительных, едва ли заслуживали наделения г. Самоквасова искомыми им степенями — магистра и доктора. Но материал, им собранный, все же обилен и ждет еще вполне научных исследователей.

Несравненно менее счастливым в своих раскопках был не раз приезжавший на археологические конгрессы киевский профессор Влад. Бонифатьевич Антонович[3]. Но необыкновенная осторожность, обнаруженная им в его работах, тщательное ведение дневника производимым раскопкам, точное обозначение в них местонахождения найденных предметов, позволяют воспроизвесть до мельчайших подробностей материальную обстановку жизни строителей этих могил, нередко же находимые в курганах монеты определяют приблизительно время происхождения самих насыпей, и следовательно, делают правдоподобными гипотезы о сооружении их теми или другими племенами. Мы не рискуем в таких условиях отождествлять скифов с славянами, по образцу г. Самоквасова, а эпоху Геродота[4] — со временем появления на восточной равнине Европы той арийской народности, от которой мы происходим.

Профессор Анучин[5], также принимавший деятельное участие в трудах столько же археологического, сколько и антропологического обществ, строгостью своих приемов исследования, наравне с Антоновичем, оттенял ненаучность тех наскоков на курганы и того систематического их истребления, к которому, в конце концов, сводилась деятельность нынешнего директора архива министерства юстиции в Москве.

Пока жив был граф Уваров, русская археология продолжала оставаться в верных и заботливых руках. Раскопки, произведенные при его ближайшем участии или по его поручению в разнообразнейших частях обширной империи, не исключая и Кавказа, доставили главный материал и для интересных коллекций Исторического музея в Москве, и для труда самого графа о каменном веке в России. Одна витрина в Историческом музее занята результатами моих собственных расследований в горных пещерах, прилегающих к аулу Хасауть, расположенному на недалеком расстоянии от Эльбруса. Один из консерваторов музея, покойный Сизов, говорил мне, что содержащиеся в этой витрине куски материй, в какие облечены были найденные мною скелеты, принадлежат к числу интереснейших материалов для истории древнего орнамента, какие содержит в себе Исторический музей в Москве.

Я принял более близкое участие в деятельности археологических конгрессов только с тех пор, когда на них устроено было особое отделение юридических древностей. На одесском съезде, если не ошибаюсь, 1886-го года, мне пришлось исполнять обязанности председателя в этом отделе, сразу привлекшем к себе внимание многочисленной публики и вызвавшем своим успехом даже некоторое соревнование в руководителях других, ранее открывшихся отделов. На ближайших съездах преемница графа Уварова, ссылаясь на желание ее покойного мужа, решила не возобновлять попытки, нами сделанной в Одессе: юридические древности перестали входить в число задач, преследуемых отечественной археологией, кажется, по подозрению, что эти задачи не чужды и интересам современности. Мне не пришлось более бывать на съездах русских ревнителей старины, но я не порвал с ними связи, и на екатеринославском доложен был мой мемуар о древнейшей истории Азова — этой венецианской колонии, известной некогда под именем Таны, ввиду ее близости к устьям Дона или Танаиса. Мемуар этот составлен был мною на основании рукописного материала, хранящегося в государственном архиве республики св. Марка.