Годы заграничного ученичества и странствий - 52

Если я поместил в отделе о научных годах, проведенных в Лондоне, перечень моих главнейших научных работ, то потому, что мысль о них впервые зародились во мне под влиянием неожиданного знакомства с английской и американской литературой по этнологии, древнейшей культуре и ранним формам общественности. Я не был наведен на этот путь моими предшествующими университетскими занятиями ни в России, ни в Берлине, ни в Париже... Немцы не вскоре заинтересовались этой новой областью знаний, для которой, как мне кажется, наиболее удачным названием было бы — генетическая социология. Бахофен[1], выступивший почти одновременно с Мак-Ленаном и даже раньше его со своим "Материнским правом", приобрел, пожалуй, раньше известность за границей, чем у себя на родине, в Базеле. Я имел случай убедиться в этом однажды на водах в Тараспе. Базельские знакомые представили меня г-же Бахофен, как хорошей музыкантше. Я просил ее, не в родстве ли она с знаменитым автором "Материнского права". — "Я его вдова", — последовал ответ. Я высказал искреннее сожаление в смерти человека, оставившего столь глубокий след в науке. Мои базельские знакомые объявили мне впоследствии, что они в первый раз услышали, что Бахофен, весьма уважаемый банкир, был одновременно и издателем каких-то ученых книг. Такое соединение в одном лице двух, столь различных специальностей, вероятно, вызвало бы меньшее изумление в Англии, где лучшая история Греции написана банкиром Гротом[2] и самые оригинальные книги о средневековой сельской общине и родовом быте кельтов и англосаксов принадлежат также банкиру из небольшого городка Гитчина — Себом. Когда Пост[3] стал издавать свои замечательные для его времени томики по этнологии, они в среде юристов скорее вызывали смущение, чем восторг. Даже много лет спустя, когда одновременно с моими чтениями в Стокгольме, Колер[4] в Берлине приступил к своему курсу по этнографической юриспруденции, он был освистан своей аудиторией. В Париже Флак[5] едва ли не первый выступил с кафедры сравнительной истории права в Коллеж де Франс с лекциями по сравнительной этнологии. Научившись русскому языку, он прочел и мои книги. Но к теории так называемого материнства он отнесся с решительным отрицанием, и все его преподавание было направлено к доказательству того, что новое учение англо-американской школы не в силах поколебать давно установившейся схемы семьи, рода, племени и государства, по крайней мере, у арийских народов. В 1900 г. на съезде сравнительных историков права, составившем отдельную секцию Международного исторического конгресса, известный египтолог Ревилью[6], избранный председателем секции, покинул зал заседания после того, как проф. Жерар, ссылаясь на мои "Современные обычаи и древний закон" {Ковалевский М.М. Современный обычай и древний закон... М., 1886. Т. 1-2.}, стал доказывать ему, что сходство в нормах права у двух разных народов не вызывается исключительно заимствованием, а может быть последствием прохождения ими на расстоянии веков одинаковых стадий развития. Ревилью утверждал не более не менее, как следующее весьма спорное положение, будто римские законы 12-ти таблиц заимствованы из свода египетского фараона Амазиса II[7]. По-видимому, новизна такой мысли предполагала в нем некую терпимость к теме, кто ищет новых путей для выяснения причин сходства и различия между учреждениями разноплеменных и нередко разновременных народов. Но Ревилью закричал, что ему хорошо известно то направление, которое ищет у "petit nègre", т.е. у негритян, источника правовых норм исторических народов, и негодуя ушел из зала. Ни о каких негритянах и ни о каком-либо заимствовании в заявлениях Жерара не было и речи. Ревилью в карикатурной форме спешил высказаться против сравнительного этнографического метода в юриспруденции, который ставит себе более серьезные задачи, чем отмечать действительные или, в большинстве случаев, мнимые переносы юридических норм из одной стороны в другую.