Годы заграничного ученичества и странствий - 48

Льюисы приняли меня, как нельзя лучше. "Мы прошлое воскресенье имели удовольствие видеть у себя вашу однофамилицу, Софью Ковалевскую, — сказала мне Джордж Элиот. — Она очень горячо отстаивала перед Спенсером право женщины на самостоятельность и получение высшего образования". Я должен был признаться, что никогда не видел этой мнимой родственницы. В то время я еще далек был от мысли, что мы со временем сделаемся большими друзьями и что Софье Васильевне придется сыграть большую роль в моей жизни. Льюисы настаивали на ее очаровательности, на том, сколько ума и жизни в ее глазах, и сколько огнености в ее речи. Я слышал впоследствии от самой Софьи Васильевны, что, споря с Спенсером у Льюисов, она не знала имени своего антагониста. По природе конфузливая и, сколько я мог заметить, весьма ценившая автора "Первых принципов", она, вероятно, не внесла бы столько горячности в живо задевавший ее вопрос. А что этот вопрос был именно таковым, можно судить по тому, что в молодости она от своего отца генерала Корвина-Кру-ковского слышала только осуждение женщин, "подобно Жорж Санд[1], стремившихся к эмансипации". Ведь, Софье Васильевне, чтобы выйти на научную дорогу и поступить в заграничный университет для занятия математикой, пришлось даже прибегнуть к фиктивному браку, который долгое время существовал только на бумаге. У Льюисов я перевидал много выдающихся людей, из них упомяну о редакторе "Экономиста"[2] Бэджготе[3], вызвавшем своей небольшой книгой "Об английской конституции" целый переворот в ее толковании. Бэджгот первый указал, что о теории противовесов, как понимал ее Монтескье в применении к Англии, более говорить нельзя, так как с тех пор Палата Общин взяла решительный перевес и над лордами, и над королем, и правительство перешло в руки комитета от обеих палат, или так называемого кабинета. От Бэджгота идет новое толкование основ английского парламентаризма как системы самоуправления общества. К нему примыкает один из лучших современных ее теоретиков — Дайси.

Я познакомился также у Льюисов с Браунингом и Грином[4]. Первый был накануне своего отъезда в Италию. Разговор зашел о ней, и Джордж Элиот, прожившая во Флоренции и Риме немало месяцев, имела возможность обнаружить в разговоре свое глубокое понимание итальянского Возрождения. Незначительные города Италии, как, например, Сиэна, с ее удивительным собором остановили на себе ее особое внимание. Она настаивала на необходимости молодому историку посетить все очаги итальянского Возрождения, не исключая из их числа ни Перуджии, ни Ассизи, ни Орветто {В оригинале слово неразборчиво. Прочтение предположительное.}.

В другой раз я застал Джордж Элиот, говорящую с большим раздражением о том, как мало оценена самой Англией оригинальная философия Герберта Спенсера. Один из экзаменаторов в Оксфорде, услышав в ответе экзаменующегося имя Спенсера, счел возможным заметить, что такого философа он не знает. Оксфорд уже в то время становился одним из очагов возрождения немецкой метафизики, — очагом английского гегельянства. Под влиянием Льюиса Джордж Элиот сумела воспитать свою мысль чтением серьезных трактатов по философии и истории философии. Однажды она поразила меня верностью своего замечания, что Боклю, известному историку "Цивилизации в Англии"[5], надо поставить в вину, что за влиянием климата, почвы и вообще физических условий он упускает из виду, что прогресс прежде всего является продуктом сознательной энергии людей, и что ничего нельзя достигнуть иначе, как ценою упорных усилий. Чтобы дать понятие о себе, я преподнес Льюису вышедший в Цюрихе немецкий перевод моей небольшой брошюры "О разложении общинного землевладения во французской Швейцарии". Книга Лавелэ "О первобытных формах собственности" была в то время весьма непопулярна. Автор коснулся в ней и судеб швейцарской[6] "Альменды", т.е. земельной общины. Но он сделал это на основании популярной брошюры швейцарского социалиста Беккера, который далеко не использовал довольно богатой литературы по этому предмету, вышедшей из-под пера швейцарских историков права.