Годы заграничного ученичества и странствий - 42

Очень занятый своей работой и посещением лекций, я проводил свободное время только в среде моих ближайших приятелей. В числе их были, как поименованные уже мною лица, так и несколько русских молодых профессоров и оставленных при университете. Из них единственно выдающимся был Ив[ан] Васильевич Лучицкий, — ум пытливый, характер сангвиничный, увлекавшийся столько же политикой, сколько и научной работой. Интересуясь французской историей, он живо принимал к сердцу недавние бедствия, перенесенные Францией и ее столицей. Его ненависть к немцам, кажется, не исчезла и по настоящий день. Кареев, шутя, рассказывал мне недавно, что Лучицкий выражает ее своеобразно, — никогда не останавливаясь в Берлине при проездке в Париж. Лучицкий был также горячим позитивистом и, будучи значительно старше и потому, разумеется, несравненно начитаннее меня, он вскоре стал по отношению ко мне в положении некоторого ментора, очень ревниво относившегося к своему ученику за всякого рода "случаи неверности", хотя бы последние и вызывались ухаживаниями за молодыми девушками и женщинами. Мне приходилось объясняться с ним не раз и извинять свое поведение естественными увлечениями молодости.

Большинство оставленных при университетах, с которыми мне пришлось встретиться в Париже, не вызывали к себе особого сочувствия. Прибыв со своими семьями, они жили как-то далеко от французской среды, занимались больше критикой всего происходившего на их глазах, о чем, впрочем, они осведомлены были одною радикальною печатью, пользовались удовольствиями Парижа, изредка показываясь на лекциях и в библиотеке и более положительно относились только к тому, что происходило в их родной Москве или чиновном Петербурге. За немногими исключениями эти молодые ученые так и остались молодыми на всю жизнь. Один ссылался впоследствии на то, что его диссертация погибла вместе с чемоданом, другой не считал и нужным прибегать к такой фикции в оправдание своей лени, третий, вместо университета, попал в сумасшедший дом, четвертый, хотя и поразил на магистерском экзамене знанием хронологии пап, но ни в чем не проявил впоследствии своей научной индивидуальности и не пошел дальше преподавания в гимназиях, заканчивая свою карьеру в роли директора, пятый сделал лучшее, что мог сделать — умер, давая, таким образом, возможность говорить о нем, как о потерянной научной силе, которой он, по всей вероятности, никогда бы не сделался.

Я и тогда вынес впечатление, что оставляемые при университете должны обладать качествами, хорошо передаваемыми русской поговоркой: "Ласковая телятка двух маток сосет". Не часто приходится им, я уверен, повторять гордые слова Чацкого: "Служить готов, прислуживаться тошно".

 С Лучицким мы составляли то, что французы называют "bande à part", т.е. людей, сторонящихся от других. И это было к лучшему, так как позволяло нам жить условиями французской жизни.