Берлин был уже тогда одним из музыкальнейших городов в мире. С небольшими затратами можно было приятно провести время, слушая исполнение оркестром симфонии Моцарта и Бетховена и выпивая кружку пива. Раза 2 или 3 мои товарищи увлекли меня и на студенческий комерш, где мы распевали песни, сложенные студенчеством Германии и собранные в целый томик. По временам председатель приглашал нас осушить большую кружку пива. Не повиновавшиеся его призыву подвергались, в качестве наказания, обязательству выпить добавочное количество, нечто вроде "великого орла", с которым связана память о Петре В[еликом]. С одной из таких комершей меня полуживым доставили на дом к великому ужасу матери.
Помню я и другое, еще более многочисленное собрание студенчества, на которое явился и фельдмаршал Мольтке. Пили за его здоровье и заставили выслушать ряд невероятно нелепых речей. Имперские власти не только не чуждались молодежи, но, как показывает только что приведенный пример, пользовались любым случаем, чтобы войти с нею в сношение и поддержать патриотический жар.
Из творцов империи мне в этот год пребывания в Берлине пришлось видеть и слышать Бисмарка. Новое здание рейхстага было еще в проекте. Он заседал во временном помещении недалеко от Бернштрассе, на которой я снимал свою квартиру. Достать входной билет было не трудно. Достаточно было обратиться за этим к привратнику и заплатить ему за это 1—2 талера (3—6 марок). В день моего прихода в рейхстаг депутаты от Эльзаса впервые заняли в нем свои места, и представитель Страсбурга по имени Дойч, что значит немец, взошел на трибуну и попробовал говорить по-французски, заявляя, что немецкий язык ему неизвестен. Досказать своей речи ему не удалось. Бисмарк потребовал слова и пообещал, что они эльзасцев снова научат говорить на их родном языке. Сколько помню, в поддержку Дойчу выступили своим вставанием только 2—3 депутата, в числе их Зоннеман — редактор "Франкфуртской Газеты", который, как рассказывал мне впоследствии Маркс, сам хвастался тем, что половина любого номера его органа служит бирже, а половина социализму.
Протестовал также и известный историк еврейства Эвальд, которого мне и пришлось в этот день увидать единственный раз в моей жизни. Его имя мне хорошо было известно еще из лекций Стоянова в Харькове по древнееврейскому праву. Из депутатов я узнал, несколько времени спустя, почти восьмидесятилетнего Роберта фон Моля, — автора той с трудом одолеваемой "Энциклопедии государственных знаний" и "Истории государственных наук", которых я не в состоянии был осилить в Харькове.
Сын Моля был секретарем императрицы Августы. Я достал от него рекомендацию к отцу и снабжен был советом обращаться к нему не иначе, как называя его превосходительством. Старик обошелся со мной оч[ень] ласково и поделился своей озабоченностью тем, какое место ему занять в рейхстаге. Ни одна партия его не удовлетворяла, а сидеть одному в величавом одиночестве не хотелось. Из его квартиры я поспешил в рейхстаг, что позволило мне быть свидетелем довольно комической сцены: старик плохо видел, с трудом нашел отведенное ему место и встреченный улыбкой соседей, опустился на него.
Свободное копирование
