Годы заграничного ученичества и странствий - 26

В таких условиях психология враждующих сторон, очевидно, не может удержаться на нормальном уровне. Неприятель в пылу борьбы приобретает характер врага всего человеческого рода, врага всей, нажитой веками, культуры, варваром, Атиллою[1]. Если англичане для немцев то же, чем финикиянин был в глазах Гомера — "обманщик, коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало", то для англичан и французов немец — воплощение милитаризма, при котором немыслимо сохранение нормального гражданского оборота и европейской культуры. Обе оценки, разумеется, одинаково превратны. Страна Шекспира, Мильтона[2] и Герберта Спенсера[3], разумеется, озабочена не одним захватом рынков и истреблением чужих судов, но также торжеством веротерпимости, политической свободы и самоуправления. С другой стороны, нация с народной организацией войска не может быть надолго нарушительницей европейского мира, что она, впрочем, и доказала, сохраняя его в продолжении 44-х лет.

Тогда как в теперешнем отношении Германии к враждующим с нею нациям господствует тот же обличительный тон, каким отличались ее противники в 1871 и [18]72 гг., преобладающей чертой немецкой психологии было в [18]70 г. самодовольство, сознание достигнутой цели, радость по случаю совершившегося объединения, желание убедить прежде всего самих себя в том, что Германия стоит выше других наций столько же в мире, сколько и на войне, что ее политика, ее наука, ее искусство не имеют себе равных. Ведь только у нее нашлись такие военачальники, как Мольтке[4] или принц Фридрих-Карл[5], такой политик, как Бисмарк, такие ученые, как Гельмгольц, Вирхов[6] или Моммзен, такие музыканты, как Рих[ард] Вагнер. Увлечение последним достигало своего апогея. Театр в Барейте не был еще достроен и лучшие исполнители вагнеровских опер выступали в Берлине. Живя с матерью и не зная, как развлечься, я часто отправлялся с нею слушать Тангейзера, Лоэнгрина, Нюренбергских Майстерзингеров, Улетающего Голландца. Мне пришлось слышать тенора Нимана и баритона Бэка, контральто Малингер и сопрано Фогенгубер. Первый не был превзойдет ни Фогелем, с которым я впервые познакомился в позднейшие годы в Мюнхене, когда голос его уже далеко не отличался свежестью, ни теми исполнителями, которые выступали в главных ролях в вагнеровских нибелунгах в Байрейте.

Я позволю себе сделать только одно исключение: бельгиец Вандик очаровал меня еще больше Нимана. Несмотря на то, что тому же Ниману пришлось выступать в "Тангейзере" в Париже, он, как оказывается, не имел никакого успеха. Но в этом виновата была уже нетерпимость французов к Вагнеру как автору имперского триумфального марша, нетерпимость, заставлявшая их освистывать в моем присутствии увертюры Вагнера, на концертах классической музыки, устраиваемых по воскресеньям в зимнем цирке воинствующих Паделю. Все это, разумеется, не помешало тому, что "Кольцо нибелунгов" и даже "Парсифаль" за последнее время не сходили с афиши Парижской оперы, и что на представления в Байрейте добрая часть публики, как я сам имел возможность убедиться в этом, не раз состояла из французов.