COPPEHTO
 

Мы выехали в это очаровательное местечко по чудной дороге [в] Кастелламаре и очутились у запертых ворот, за которыми не было признака гостиницы. Переспросив швейцара, мы узнали, что это и есть "Отель Виктория", что наша депеша получена и комнаты готовы. Ворота отворились, и я вскрикнула от восхищения: мы двигались по аллее померанцевых деревьев в полном цвету и ветви, цепляясь за коляску, осыпали нас своими белоснежными, пахучими цветами. Аллея шла книзу, и в конце открывался грандиозный вид на море: против самого отеля раскинулся Неаполь, направо Кастелламаре, налево остров Капри и знаменитый лазоревый грот. Гостиница показалась мне роскошной, а комнаты были более чем удобны. Мой балкон выходил на огромную террасу, угол которой принадлежал мне, а остальное — семейству Елены Сергеевны Рахмановой (урожденной княжны Волконской, дочери декабриста Волконского), жившей около года в Сорренто и занимавшей целую квартиру. Рядом со мной был китайский посланник, который вскоре уехал. Внизу еще было семейство русских — граф Крейц с женой и м-м Лярская с дочерью. В павильоне жила тоже русская, больная дама, и вместе с нами приехало семейство графа Гендрикова.

С Рахмановой была целая свита: трое детей, два гувернера, архитектор, художник и масса покровительствуемых ею талантов. Они занимали полстола за обедом. В первый же день Елена Сергеевна заговорила со мной и очаровала меня своей простотой и любезностью. Указывая на наше близкое соседство, просила быть без церемоний и предлагала свои услуги по части каких-либо затруднений в отеле. День был жаркий (начало апреля), и я рискнула посидеть в саду. Мария Михайловна укутала меня пледами (три месяца мои руки и ноги были холодны как лед), и мы устроились подле беседки под померанцевым деревом. Я сидела не шевелясь и упивалась его запахом, как вдруг в беседке послышались голоса, и сквозь зелень я увидела Гендриковых и графиню Крейц. Разговор шел обо мне, и Гендриков [описывал] графине мое положение в Петербурге: "И ее на руках носят, талант, звезда... Но жаль, что эта звезда скоро закатится. И зачем ее послали в такую даль? Сегодня как она кашляла за столом, да и лицо... Последний градус чахотки. Она, по-моему, двух недель не проживет". Я слушала этот беспристрастный приговор, затаив дыхание, и чувствовала, что не через две недели, а теперь, в эту минуту жизнь оставляет меня. Я пришла в себя в своей комнате, в постели, куда меня принесли с помощью того же Гендрикова. Я долго бредила его словами и неделю была без сознания. Мария Михайловна совсем растерялась, поверив всему слышанному, и чуть не телеграфировала князю о моей смерти. К счастью, она забыла его адрес в Неаполе. Елена Сергеевна деятельно принялась ухаживать за мной и поправила все дело: своей энергией и веселостью она сделала больше, чем все доктора. Я стала проводить целые дни на балконе, вдыхая морской воздух и любуясь чудным видом.

После завтрака Елена Сергеевна приходила со своей семьей ко мне и скоро перезнакомила меня со всеми жильцами отеля. Все знали, отчего мне стало хуже, симпатизировали мне и старались развлечь мои мрачные мысли. У Елены Сергеевны старшая дочь, семи лет, называлась Марусей, прелестный ребенок, любимица всего отеля. Я, с моей страстью к детям, конечно, скоро привязалась к ней, и она полюбила меня. Я не ходила вниз к обеду и рано ложилась спать. На другой день Маруся, пробежав террасу в одной рубашонке, стучалась ко мне в балконную дверь, крича: "Вставай скорей, я несу гостинца". Десерт от обеда принято было уносить с собой, и она берегла мне апельсин или миндаль, чтобы отдать утром. Конечно, я душила ее поцелуями, и мы сидели обе на моей постели, пока не раздавался голос няньки и Марусю уносили одевать с приличным наставлением. Так прошло две с половиной недели. Я утопала в спокойствии и молила бога, чтобы это состояние продлилось как можно дольше. В это время я способна была отказаться от всего на свете и навсегда поселиться в этом очаровательном уголке.