Почти через месяц, т.е. в средине сентября, гроб с прахом Мартынова был привезен в Петербург и поставлен на сутки в Знаменской церкви, что на Невском проспекте у вокзала Николаевской железной дороги. В приходе этой церкви покойный проживал последние годы своей жизни.
На другой день его хоронили. Похороны были невиданные, стечение публики необычайное. Весь Петербург пожелал принять участие в погребальной процессии, все спешили отдать последний долг своему незаменимому любимцу. На отпевании были все петербургские литераторы, в полном составе русские и иностранные артисты, сановники и вельможи. Весь Невский, вплоть от Знаменской церкви до Адмиралтейства, был так переполнен народом, что движение экипажей было приостановлено. Печальный кортеж с трудом пробивал себе дорогу, ручки от гроба доставались положительно с бою. В шествии приняли участие артисты, литераторы, но главным образом учащаяся молодежь, глубоко уважавшая и любившая покойного комика. Перед гробом несли много венков, — это, кажется, было впервые: до похорон Мартынова шествий с венками не бывало.
У Александринского театра процессия остановилась и настоятельно просила священника отслужить литию.
— Как? У театра-то? — испуганно заметил священник.
— Нет, у здания, где Мартынов двадцать пять лет прожил душой и чувствами, — крикнул в ответ кто-то из толпы.
— Я не могу, — сказал священник, — вблизи нет никакой церкви… У Казанского собора отслужим…
Поднялся крик: «Здесь! Здесь!»
Священник, знавший лично покойного и относившийся с уважением к своему духовному сыну, был тронут общим единодушным возгласом. Он рискнул строгою ответственностью и отслужил литию.
Когда процессия двинулась далее, по направлению к кладбищу, кто-то из драматической труппы — теперь не помню — подошел к священнику и сообщил:
— Батюшка, вы служили литию на законном основании.
— Как так? — удивился священник.
— Вы служили перед церковью театрального училища, где покойный воспитывался.
— Ах, и в самом деле, — обрадовался священник неожиданному открытию.
Впоследствии, когда пришлось этому священнику отвечать перед начальством за несвоеместную службу, то он очень успешно воспользовался важным указанием артиста и оградил себя от неприятностей.
При опускании тела в могилу говорились надгробные речи, проливались слезы, раздавались истеричные рыдания… Горе казалось глубоким, неукротимым, но, увы! прошел год-другой, и Мартынов оказался в забвении. На его могилу в годовщину смерти явились только вдова и дети… Вот она слава актера! Имя Мартынова теперь пустой звук, а ведь было время, когда оно произносилось с благоговением, чтилось наравне с знаменитыми писателями, художниками и ваятелями земли Русской, и даже больше, потому что гений Мартынова был удобопонятен для всякого, он был проще и доступнее, был больше на виду и более возможен для проверки. Проверить актера не трудно — его правда сама сказывается; путем самых незначительных анализов, часто незаметных самому наблюдателю, познается степень дарования актера… Слава, даже бы жалкая слава, хотя бы в виде традиций, оставшихся после покойного и долженствовавших бы переходить из поколения в поколение, — и той нет, и та по прошествии какого-нибудь десятка лет утратилась окончательно. Что же остается после актера, даже гениального актера?
Свободное копирование
