-311-

Александр

14--15 мая 1893, Обухово

Отчего ты, Антошичька, на своих письмах пишешь только число и месяц, а никогда не проставляешь года? Этим ты лишаешь своих будущих биографов возможности вести правильно хронологию твоей жизни и появления твоих гениальных мыслей, излагаемых тобою в письмах к известным и знаменитым современникам, к числу которых я причисляю и себя, хотя бы потому, что у меня уже пятые сутки насморк и весь нос ободран и снаружи, и извнутри. И у моих чад -- тоже. Климата такая.

Конец своего рассказа получил. Болдарю. За сандарак кланяюсь. Оказывается, что этот же самый эфирный раствор в тех же половинных дозах я давно уже употребляю в фотографии как лак для негативов. Не подозревал, что он-то именно и есть гений из нужника. Зуб свой я усмиряю концентрированной карболовой кислотой, которая, кстати сказать, быстро разрушает ткань зуба и порядочно обжигает десну и губы. Хотел произвести над зубом алгебраическое действие извлечения корней, но аллопаты не советуют: говорят -- надо подождать.

Я уже превратился в дачного мужа. Живу там же, в той же храмине, где жил и в прошлом году, т.е. на полустанке Обухове Никол. ж.д. в Ново-Александровской колонии, на даче Фогельзанга No 7. Сообщаю тебе адрес потому, что ты настойчиво требуешь его в предшествующих письмах. Но по сему адресу писем мне не пиши, ибо я, во-первых, буду получать их двумя днями позже, чем в Питере, во-вторых, всякий раз должен буду платить станционному сторожу за доставку не менее гривенника, в-третьих, за самое письмо начальник вверенного ему полустанка с разрешения г. министра путей сообщения взимает по 3 коп., и, в-четвертых, на даче живет только моя семья, а я на ней только обедаю и ночую, а все остальное время провожу в Питере в редакции и других местах. Вся скоропанденция доставляется мне на мою зимнюю квартиру, которая остается за мною и в которую переезжает завтра Черман с своею конкубиною на правах "жильца с тромбоном", или "на хлебах из милости". Он теперь переживает состояние маятника. То едет в Чикаго кочегаром на иностранном пароходе, то вместе с Дьяковым покупает "Царь-колокол", то собирается куда-то за Ферганскую или Семипалатинскую область ревизовать какие-то прииски с золотом, то баллотируется в думские столичные гласные, то, наконец, хлопочет и страждет с своею любовницей, которая для того, чтобы привязать его к себе покрепче, чуть не каждый день мнимо травится и недавно серьезно хватила креозота, так что пришлось в Марьинской больнице полоскать ей брюхо желудочным насосом. Хотела попужать, но дозою ошиблась. Операция полоскания так понравилась озлобленному Черману, что он вспоминает о ней не иначе, как с злобным удовольствием: "Так-де ей, шкуре подлой, и надобно". Переселяется он в мою квартиру по товариществу "до отъезда" в одну из вышереченных стран. Жена разрешила, но под унизительным для Чермана условием, чтобы "шкуры" она в своей квартире никогда не встречала при наездах в город. Конкубинат подействовал на него скверно: бросил перо и ничего не пишет.

Завидую тебе, тому, что ты бросил курить: мне это никак не удается. Насчет "бросил пить" -- руку, товарищ! Я уже пятый месяц трезвенничаю абсолютно и нахожу, что никому и ничему я этим жертв не приношу, а чувствую себя сравнительно прекрасно. Потребности не только нет, но даже иногда я жалею, зачем я прежде пил. Ныне становится даже противно, если на конке от соседа "водочкой пахнет". Впрочем, грех осуждать, Антоша. На том свете взыщется.

Когда я к тебе приеду -- Алла верды. Охота смертная, но капиталы не вытанцовываются. Аржаны, на которые я рассчитывал, ушли на экипировку семьи и на дачу. Надо теперь ждать, пока набегут новые. К тому же и некоторые надежды, например, на "Исторический вестник", разрушились. Во всяком случае на Троицу не приеду. Жди позже. Не поехать летом из Питера куда-либо -- для меня теперь то же, что для дяди Митрофана не говеть в Великий пост. Потребность, до зуда доходящая. Умных людей вокруг меня много, но все "Жомини да Жомини, а водки не дают", и с тобою поболтать хочется.

Стремления мои надеть на лоб чиновничью кокарду пока все еще находятся в области стремлений. Гроты и Забугины хлопочут за меня там, где-то в пространстве, но результатов пока еще не получилось никаких. Рекомендуют уповать на будущее и на милосердие Божие, не подозревая, что супруга моя уже распланировала по-своему будущую чиновничью жизнь, распределение завтраков и обедов и даже осведомилась, какой чин будет у нее, когда я поступлю на службу.

Второй день приятно устаю, копая грядку, на которой, конечно, ничего не вырастет, и вспоминаю Диоклетиана, который променял царскую корону на огород. Этот анекдот в "Истории" Иловайского я особенно любил в гимназии. Грядка эта показала мне, что я по части физического труда и мускулатуры стал таким говном, что двух ударов заступа достаточно для того, чтобы я устал.

Блажен ты, имея возможность копать пруды и обсаживать их деревьями. Если ты, Бог даст, в этом пруде и потонешь, так все-таки будет алва своя. А это много значит. Каштанчиха сказала великую истину: своя алва[1] -- величайшее в мире дело.

Твое рассуждение насчет "жиница, Антошичька" тете Миличке, наверное, не понравилось бы и мне не нравится. Вспомни Ивана (настоящего), который в припадке самообучения драл горло, изображая "урок пения" в то время, когда я укладывался спать. На мою просьбу умолкнуть и смирить гортань он мне резонно ответил: "Когда захочешь, так заснешь". Когда захочешь "жиница", так и на чердаке хорошо будить. Жена рассуждать не должна: на это есть -- "молчи!" (особенно за ужином и при гостях), а относительно характера, который, по твоим словам, у тебя испортился,-- пустое, жена да боится мужа своего. На то и карахтер. Насчет средств -- Бог даст день, даст и пищу, душенька. В случае же физиологически импотентного скандала по части грибоедовского стиха: "Но чтоб иметь детей, кому ума недоставало?" -- всегда найдутся добрые товарищи, которые выручат из беды. Итак, как видишь, в пользу женитьбы аргументов много. Остается тебе только последовать общему закону, подчиниться желанию Людмилы Павловны и взять несколько уроков богомолитвенного coitus'a y дяди Митрофана. Может быть, жив еще на твое счастие и афонский отец Хвиларет, который мог бы вовремя приостановить у тебя не в меру расходившееся детородство своей классической фразой: "Як дорветься кишка до сала..." Сдается мне, что в этой фразе Хвиларета, вероятно, было более затаенной зависти, чем аскетического омерзения... Впрочем, Людмила, насколько мне помнится, принадлежала, кажется, к числу тех обольстительниц, на которых мог посмотреть с грешною мыслью разве только остервенело-голодный или будущий самоубийца, который изверился и в красоте, и в женщинах. Дядьку я в расчет не беру: этот мог творить Володичек из чувства христианского смирения и самопожертвования вкупе с самоотречением. Иди, Антошичька, и ты и твори тако (Матф. V, 21).

Сел сам и киндеров посадил на молоко вместо чая. После петербургской дряни молоко колонистов, ничем не разбавленное и густое, кажется нектаром. Киндеры торжествуют. Я им объявил, что с переездом на дачу они три дня не будут учиться. Радость и ликование. Мишка мой весь день проводит на улице и, не успеет воротиться, как опять просится наружу. Погода у нас -- питерская. Несколько дней было холодно: по Неве шел ладожский лед, потом стало тепло, но все-таки теплое пальто надо иметь по вечерам наготове, а в настоящую минуту идет дождь, не тот жизнерадостный, весенний, который орошает Хохландию, а серенький -- чухонский.

В редакции все то же и так же. Дофин куда-то уехал на 10 дней. Говорят, будто покупать имение. Старика все ждут из заграницы. Буренин сидит в своем редакционном кабинете с видом человека, которому все равно и который отбывает барщину; Маслов, как мельхиор, появляется на один монумент и исчезает. По вечерам в квартире у старика весело и шумно: наверх, в редакцию доносится смех. Швейцар этим очень недоволен и сообщил мне, что ему приходится ложиться теперь очень поздно, потому что, с тех пор как уехал Алексей Сергеевич, "кажинный вечер приходит Виноград и сидит до второго часу ночи". Бедный прокурор и не подозревает, что нажил себе врага, которому хочется спать. Федоров ждет старика, чтобы получить от него субсидию и уехать на лето за границу или в Бессарабию. Анну Ивановну не видел давно.

Довольно! Ночь, тучи, тьма и поздно. Отворю на несколько минут окно, чтобы изгнать следы метеоризма, произведенного обилием выпитого молока, и залягу читать в "Университетских известиях" статью Черняховского "Кишечные свищи и их лечение". Очень занятно.

Передай поклоны и себе возьми один. Отче нашу скоро пришлю еще духовной литературы для богомыслия. Только не напрасно ли я марки трачу? Продолжает ли он богомыслить?..

Твой Гусев.

Чи получил податной деньгув жа своего литературнаго писания? Чи получил он марки?