-282-

Александр
 

4 апреля 1892, Петербург

Христос Воскресе, Алтоша!

Все только что переименованные семь смертных аптечных грехов [перечень лекарств опущен] сопровождают мой праздник Пасхи. У моего законного Мишки, которому теперь только 7 1/2 месяцев от роду, оказались: гиперемия мозга, бронхит и расстройство кишечника. Сегодня, в Страстную субботу, уже идут четвертые сутки, как он лежит в беспамятстве и изображает из себя кандидата на Елисейские поля. Температура все повышается от 38,6 до 39,8. Лед не сходит с темени и день и ночь. Ледники на дворе опустошаются. Медицина посещает по 2 раза в сутки. Жена убита, я тоже хожу, как кошка, ошпаренная серной кислотой. Чадо стонет, кашляет и конвульсивно подергивается. Зрачки расширены. Состояние бессознательное, крик автоматичный, живот, несмотря на 3-хдневные касторки и клистиры, вздутый. Пищи не принимает. Мы с женою не спим уже три ночи. Вот, друже, при каких милых обстоятельствах встречаю я Пасху. Поэтому, если чего не допишу или перепишу, не сердись.

Поздравь от нас с женою с праздником Родителев, братьев, сестер, сродников, южиков и даже, если хочешь, и соседей до твоей идеальной пожарной трубы включительно. "Когда, Бог даст, тэбэ паджар будыт" -- не употребляй этого инструмента: лучше будет, скорее потушишь.

Фотография подвигается вперед туго -- не до нее. Негативы целы и ждут лучших времен для печатания и большого света в моей душе. Там теперь -- темнее мрака киммерийского и темнее, чем даже там "иде Сашичка бул". Зато в кармане с каждым визитом вашего брата доктора и с каждым новым посылом в аптеку становится все светлее и светлее. Тебе известно, что перед житейскими невзгодами я не трушу и что мне ничего не стоит захватить семью под мышки и в карманы и перенестись из Питера за Кавказ и оттуда снова в Питер в сопровождении бессмертного Пенчука. На это у меня храбрости хватает. Но у меня нет сил выносить страданий крохотного, беспомощного ребенка и сознавать, что ничем ему помочь не можешь. Лучше бы тебя плетьми исхлестали или 3 ремня из "Сашичка, иде ты бул" вырезали. Еще более мне жаль жену: мучается, глядя на собственное родное чадо, и молчит. Осунулась, оселась и профилем превратилась сразу и в Лию, и в Рахиль. Невольно вспоминаются слова твоего рассказа, где Иона говорит кобыле: "Был у тебя, скажем, жеребеночек и помер, и ты ему, скажем, -- мать... Ведь жалко?" Я, конечно, перевираю, но в этом месте твоего рассказа[1] ты -- бессмертен.

Твоим имением я очарован. Продай мне пять десятин с кусочком леса (не усадебных). Я буду на них помаленьку обстраиваться и лет в 5 выкопаю пруд, разведу зачатки сада и воздвигну палаты. Если ты согласен и продашь, то у меня будет цель и нравственное обязательство копить деньги.

Ну -- до свидания. Тоска ужасная. Иду опускать это письмо в курьерский. Не знаю, что будет дальше: напишу ли я тебе следующее письмо счастливым папенькой выздоровевшей гиперемии, или же -- несчастным отцом, потерявшим единственного законного наследника... хотя бы тех 5 десятин, которые, ты мне, конечно, продашь.

Жена кланяется. Приписки собственноручно не делает: ей не до того...

Да и гнусное положение я переживаю... Не женись, Антоша... Тоска!.. "Виздоровіть или памреть дите?"

Твой А.Чехов.

Колька и Тоська кашляют, но здравствуют.

Еще раз всем поклоны.