-271-

Александр
 

3 декабря 1891, Петербург

Алтоне.

Вероятно, одновременно с этим письмом ты получишь (если уже не получил) загадочное письмо от меня же с вопросом, возьмешь ли ты на себя редактирование иллюстрированного журнала. Загадка эта разрешается следующей разгадкой. Тебе хотят предложить стать на место Шеллера и редактировать "Живописное обозрение". Я должен был написать тебе туманно потому, что писал при лице, поставившем условие спросить тебя "стороною". Я исполнил долг вежливости и сделал тебя жертвою этой вежливости. За это прости. Суть же самого дела не симпатична, и я убежден, что не придется по душе и тебе. Издатель "Живописного обозрения" Добродеев -- торгаш и маклак, начавший свою деятельность с того, что обокрал типографию. Он -- вор. Наш Гей бил его, когда он был метранпажем в "Новом времени". Пишу тебе эту мерзость для того, чтобы предупредить тебя на случай, если он осмелится написать тебе сам. Ему нужно только твое имя. Да едва ли он и рискнет просить тебя открыто. Цену себе он знает, а потому и предпочитает вести переговоры "стороною". Не осуди и меня: я попал на это предложение неожиданнно и тут же сказал, что редактировать "Ж.О." ты не захочешь.

Мои дела довольно плохи. Простудился я или сказались пьянственные грехи -- не знаю, но кашляю я и днем и ночью с натугою, доходящей до ругани. Сегодня идет пятнадцатый день этого удовольствия. Сначала я предполагал инфлюэнцу, но потом решил, что тут дело пахнет расплатою за грехи блудно прожитой молодости. Заперли меня в квартире без права выходить из дому, но я выдержал только 10 дней и презрел медицинские предписания. Второй день уже выхожу. Был в редакции. Все -- и люди, и мебель -- показалось мне после затворничества чем-то новым и странным, точно я прожил эти дни на луне. Медики выстукивают и выслушивают добросовестно и не говорят ничего определенного. Побаиваюсь я, толкуя в душе их молчание, как бы мне не отдать дани прожитому тем же манером, каким это сделал покойный Николай, и робко прислушиваюсь, нет ли где хрипов. Пока еще ничего не заметил. По моему субъективному впечатлению, болевые ощущения при кашельной натуге не идут дальше разветвления бронх на главные ветви. Мне кажется, будто вся мокрота сидит верхом на ребре этого разветвления. Мокрота -- густая, бесцветная, пронизанная массою воздушных пузырьков и очень обильная. Передумал я за это время целые томы и прочел массу. Делать нечего, деваться некуда -- читаешь поневоле. Немного писал. Бывали и ночные поты, но редко. Три раза была мокрота окрашена ниточками крови, но это объяснил я себе разрывом какого-нибудь мелкого сосудика от кашля.

Я с тобою откровенен был всегда и на этом основании сознаюсь тебе чистосердечно, что струсил я ужасно от мысли, что живот мой ко аду приблизися, и в настоящую минуту трушу. Картины рисуются самые скверные. Гоню я их от себя, но они лезут. Питие неисчерпаемое я бросил, только не поздно ли? Жаль будет, если да. Не говори ничего отцу, матери и сестре. Быть может, все обойдется и не придавай никакого значения моим жалобам. Они написаны под влиянием удручающего кашля, бессонных от кашля ночей и, может быть, преувеличенного страха, усугубленного поверхностным знакомством с анатомией.

Читаю Толстого. Что за роскошь. Левины, Иваны Ильичи, Акимы с таё-таё -- живые люди. Нам с тобою их не создать, хотя ты и гейним.

Не обессудь на малом.

Твой А.Чехов.