-176-

Александр
 

4 марта 1888, Петербург

Литературный ... голландский,

твоей "Степи" я еще не читал, хотя о ней уже написал "крытыку на крытыку" Буренин. Первым прочел Суворин и забыл выпить чашку чаю. При мне Анна Ивановна меняла ее три раза. Увлекся старичина. Затем книга "Северного вестника" поступила к Буренину, а от него поступит ко мне. Читай поэтому изложение того, что мне приходилось слышать. Первым делом Буренин за все твои недостатки и промахи в "Степи" отчитал меня (это уж моя доля горькая быть братом): жиды вышли слабы, но не вообще слабы, а сравнительно с теми лицами, которых ты рядом вывел в "Степи". Сами по себе, как жиды, они нисколько не погрешают перед Талмудом, но "для пятый класс мозно лутче". Петерсен ходит на голове от восторга и стремится уверить всю вселенную, что твоя "Степь" -- не мой "Тесак". Нравится ему особенно то философское мнение, что человек живет прошедшим. Вообще же он кричит, неистово машет руками, колышет чревом и готов съесть всякого, кто позволит себе усомниться в том, что существуют гении. В радостном исступлении он чуть не съел меня и изругал всех сотрудников за то, что они осмеливаются марать бумагу и печать своим бездарным строчничаньем в то время, когда существуют мощные могиканы. Не достает только, чтобы кто-нибудь во имя твоей "Степи" свернул ему шею: он и это принял бы за несомненно подавляющее влияние твоего таланта. Во всяком случае ушат холодной воды был бы кстати. Самым лучшим ценителем оказался наш редактор Федоров. Он прямо заявил: "Какие вы, господа, чудаки: хорошо написано -- Буренин похвалит, а дурно -- выругает, и все тут. Есть из-за чего с ума сходить и волноваться. У меня вон целый ворох талантливых рассказов "к возврату". Если бы я по поводу каждого из них волновался, меня давно бы на свете не было".-- "Да, старик,-- ответил ему Буренин,-- ты прав, хотя и лжешь. Ты любишь писанное, но своеобразно: ты любишь штрихи на лицах женщин-француженок, с которыми блудишь. Но блудить много не годится, и ты умрешь не от рассказов, а от невоздержности. Стыдись, старик, пора тебе выработать настоящий взгляд на вещи. Ведь ты немолод, ты даже в тюрьме сидел..."

Буренин тоже радуется и свою радость вылил в фельетоне, которого я еще не читал, ибо пишу ранее, нежели мне принесли газету. Но сообщить тебе он велел следующее: написано чудесно. Такие описания степи, как твое, он читал только у Гоголя и Толстого. Гроза, собиравшаяся, но не разразившаяся,-- верх совершенства. Лица -- кроме жидов -- как живые! Но ты не умеешь еще писать повестей: из каждого печатного листа можно сделать отдельный рассказ, но твоя "Степь" есть начало или, вернее, пролог большой вещи, которую ты пишешь. Все Короленки и Гаршины перед тобою бледнеют (так и напишите ему: бледнеют). Ты самый выдающийся и единственный из современных молодых писателей. "Пусть только большое напишет..."

Итак, Антоша, пиши большое.

29 февраля у нас Суворин дал обед сотрудникам по случаю 12-й годовщины "Нового времени". Гости были -- все пишущие. Пили за мощную военную силу, за мощную силу печатного слова, и Гей частно выпил за не менее мощную силу непечатного слова. Было весело и радостно. Горбунов был в своей тарелке и изображал генерала Дитятина. Речи главным образом вертелись около "направления" и "побьем ли мы немцев". Горбунов по этому поводу "рассказал", что где-то в Германии на водах немецкий генерал похлопал его дружески по плечу и заявил: "Мы вас (т.е. русских) опасаемся", а когда речь зашла о Кобурге, то он, преобразившись в голову дынькой, скорбно заявил, что ему не Кобурга жалко, а мать жалко, Клементину Ивановну. Генерал Черняев Мих. Гр. очень ловко пересчитал свои подвиги. Отвечая на тост за его здоровье, он скромно сказал: "Когда пьют за мое здоровье, я всегда чувствую, что я не достоин. За что? За Ташкент ли? Он и теперь лежит бременем на государстве. За Сербию? Она... и т.д." Словом, все присутствующие в скромном ответе генерала услышали историю всей его деятельности. Были неудачные тосты. Конторщик типографии Неупокоев сказал только три слова: "Господа, то немногое..." -- но его тут же осадили и резонно доказали, что этими немногими словами он сказал даже более, чем следовало. Старик Максимов ("Год на Севере") налимонился и весь обед порывался заплакать, сочувствуя горю германской вдовствующей императрицы. Обед без вина стоил по 8 руб. с рыла (не нам, а Суворину). Я от нечего делать подвел статистику имен сотрудников. Оказалось: 5 Алексеев, 7 Николаев, 5 Александров, 4 Василия и т.д.-- все одноименные.

Выставлена в Питере картина Маковского "Смерть Иоанна Грозного". Горбунов на ней изображен в роли шута и так удачно, что Питер ездит смотреть не картину, а Горбунова в колпаке.

Разрывая по обязанности архивы рукописей, я наткнулся на прилагаемую. Относится она к 1881--1882 г. Не пригодится ли тебе ее сюжет в какое-нибудь из будущих творений? Мне сдается, что этот вопрос еще не был затронут в литературе.

Суворин велел мне отослать тебе рукопись какого-то казака, которую ты прислал. Она напечатана не будет. У старичины на столе всегда беспорядок, и рукопись не нашлась. На всякий случай уведомляю.

Был у нас вчера Всеволод Давыдов. Фюить![1]

С Лейкиным не вижусь; с Билибиным тоже. Вообще -- ни с кем. Анна выздоровела было, но теперь стало опять хуже: появилась боль в области печени. Когда эта херомантия кончится -- один Аллах керим. Что ни день, то огорошивание, и конца не предвидится. Прожил жизнь, не живя.

Желательно было бы прочесть хоть строчку ответа. Желаю тебе поноса.

Твой Гусев.

Поклоны обычные, по чину.

Получили ли вы оба с Иваном предыдущие письма и книги? Мне важно знать, доходят ли книги бандеролью?