-171-

Александр
 

16 января 1888, Петербург

Прими, о гейним, мое поздравление с тезоименитством, здравствуй многие лета и жди от меня описание бала у Голике, на котором юные немцы танцовали аккуратно и добросовестно, дирижер изображал на лице муки Лаокоона, а сам Роман с Гульдой суетился, кормил, поил и страдал. Билибина жена по обыкновению не пустила на бал и сама не явилась, Лейкин рассказывал то, что он всегда говорит, и держал себя генералом. Прасковья Никифоровна щебетала и порхала с несвойственною ее летам и грузности живостию и в общем было очень прилично и занимательно, особенно в передней, где Роман поставил для своих германских гостей бочонок с пивом. Ужина я не дождался и, как говорят, много потерял. Но скучища была такая невообразимая, что я улетучился. Это был первый вечер в жизни, который я прожил в Германии с сплошным немецким языком и без единого русского слова. Осколочные дамы приглашены не были.

Температура у Анны несколько спала, но за то пошла давать minimum'ы не ниже 37 {Maximum'ы -- 38,50.-- Прим. Ал.Чехова.}. К Боткину и в больницу еще вновь не ездили, потому что морозы одолели. Как только потеплеет -- съездим, и тогда я тебе напишу.

В редакции все по-старому. Я расхрабрился и стал катать статьи[1]. Сегодня пустил "Леса прежде и теперь", завтра пускаю "Школьное дело по письмам учителей" и "Больничную статистику". Суворин поощряет, а Буренин находит, что на этом поприще я могу сделать более, чем на беллетристическом, и даже смогу обособиться настолько, что перестану быть только братом писателя и получу собственную, забитую теперь твоей глорией физиономию.

Деньги есть, т.е. хватает, но живется по обыкновению лохудренно и беспокойно. Все начинает противеть. Приятно сидеть только у осколочных дам, как у бесхитростных дынек. Сидят себе, как обросшие мохом грибы, и дальше своего грибного царства ничего и не видят. Глазки бархатные хорошеют и вселяют в меня скоктание и малакию, так что я даже иногда подумываю, не возвращается ли ко мне "вторая молодость". Особенного, впрочем, нет ничего.

Кажется, больше и писать нечего. Черкни теперь ты. Как живут твои катаррные кишки?

Твой Гусев.