-170-

Александр
 

12 января 1888, Петербург

Homo catarralis {Человек катаральный (лат., прав. catarrhalis).}!

Поздравляю с Татьяниным днем и отвечаю на твое открытое письмо. О высылке гонорара тебе я написал Полине сегодня, а завтра сделаю ей побуждение по телефону.

Об Анне читай тако: по Кноху, у нее абсцесс, принадлежащий печени, помещающийся в стороне, обращенной к почке и требующий прокола. По Слюнину -- присутствие эхинококков. Согласно желанию Кноха, возил я ее в больницу к хирургу Трахтенбергу, но в этот день живот был полон газов и прощупывание не дало ничего. Посоветовали очистить брюхо касторкою и явиться для исследования на другой день, что и было исполнено. Поехали снова в больницу, но опять безрезультатно. Щупали 4 доктора и 1 женщина-врач. Мнения разделились: один видит эхинококков, другой -- кноховский абсцесс, а третий и 4-й увидели просто сильное увеличение печени и припухлость в том месте, где предполагается абсцесс. Единогласно пришли только к заключению, что в матке нет ничего и что стенки живота феноменально толсты и затрудняют прощупывание. Результат выстукивания остался для меня тайной. Велено опять принять касторки и приезжать опять в больницу. Это должно случиться завтра, 13-го, но едва ли случится вследствие сильного мороза, вьюги и полярного ветра. Операция, по мнению всех, необходима, но выбор еще не сделан: прокол или разрез? Общим синклитом постановлено ездить Анне в больницу возможно чаще, дабы можно было распознать болезнь по ее ходу. Анна упорно против операции. По ночам потеет, а кривую тебе посылаю.

Новостей нет. Все по-старому. Лейкин зол на Николая и ругает его на чем свет стоит. Дело в том, что Л-н дал тебе прочесть в Питере письмо Пальмина; ты это письмо (по догадкам Л-на) рассказал в Москве при Николае, а Николай пьяно преувеличил, будто бы и рассказал Пальмину. Поэт обиделся на Л-на и отказался от сотрудничества, а в оправдание прислал ему письмо, в котором рассказывает с обидою то, что ему будто бы говорил Косой. В итоге получилась сплетня. Лейкин злится, ругается и собирается переслать тебе последнее, обвиняющее письмо Пальмина. Из рассказа этого я ничего ровно не понял и кто из вас троих -- дурак -- не знаю. Авось разберетесь сами. В четверг у Голике бал. Он в восторге от твоего письма (я его, к сожалению, не читал) и собирается отплатить тебе тоже чем-то остроумным -- и содержит пока это в тайне. Бал у него будет не в шутку, а всерьез. Я приглашен быть во фраке, стало быть, gala. Постараюсь побывать, хоть мне и не до балов.

Работы у меня много. Собеседования с старообрядцами меня очень поддержали денежно, а Суворину понравилось мое изложение. Статья моя "Слепые в Европе и у нас"[1] тоже пришлась ему по нутру. В общем, по редакции благополучно.

Осколочные бабы тебе кланяются. Я их снабдил двумя билетами на выставку освещения для Соловьихи и бархатных глазок, но они вместо глазок отправили туда какую-то мне доселе неизвестную Леночку с повязанной щекой. В общем, судя, конечно, по частностям, они все -- порядочные дыньки с намеками на прокименочество.

Более положительно писать нечего. Утомляюсь сильно. Сплю с дерганьями, не высыпаюсь. Вечно чего-то боюсь. Не пью, но грудь в левой стороне болит.

Был налетом у Пушкарева[2]. Настасья Александровна[3] поправляется от брюшного тифа, Натальи Александровны не видел и от Настасьи и ее маменьки узнал, что Николай с конкубиной питаются нахлебниками и живут уже не на Плющихе, а у Рязанского вокзала. Поздравил его с новым поприщем.

Родителям и южикам кланяюсь.

О дальнейшем сообщу. Пребывай в мире и интестинальствуй родителям на утешение и себе на удовольствие.

Tuus Гусятницын.