Во Владимире-на-Клязьме - 213

15 марта. Владимир. «Милая Анюшка! Сегодня я получил твое письмо. Если бы ты знала, как оно было нужно мне. Последнюю неделю мне здесь совсем не по себе, и я жду момента, когда смогу сказать: "Я уезжаю". Ничего плохого внешнего нет, но внутреннее мое состояние из рук вон плохо. Хочу к себе домой, в свой угол, а там, что Бог даст. И письмо твое уверило меня и в Вашем стремлении "держаться одной линии".

Доктор Зельгейм подал сегодня заявление об уходе. Возвращается он в Ленинград "на ура". Я никакого "ура" не хочу. Довольно его было. Попроси Саввича скорее договориться с Герье и кончить дело у нотариуса. Жить лето здесь я уже не могу.

Рукопись… В который раз прочитывал я ее, правя, и не могу в некоторых местах не плакать вновь и вновь. Пусть ей будет не суждено поведать о нас и наших страданиях нашим потомкам. Пусть почитаем только мы — и то я не сочту ее лишней. Приведу, кстати одно стихотворение:

Мечтанья не обманут.

Все сбудется в веках,

Из камня зданья встанут,

Творимые в мечтах.

Как воск растают узы.

От голубых небес

Пленительные музы

Рассеют рай чудес.

Но нас тогда не будет,

Поникших в смертный сон,

Нас к жизни не разбудит

Пасхальный перезвон.

Нам надо жить в обиде.

Не ждать земных наград.

Тебя мы не увидим.

Земля, — цветущий сад.

Письмо твое перечитал много раз, вдумываясь в твои переживания и решая, вернее, гадая, на чем ты остановилась… Эпизод — смерть Верочки… Он дан очень кратко, но всякий понимающий — поймет, сколько скрыто за ним. Для тебя же эти строки самая трагическая "песня без слов". Ну, вот ты нашла свое, кто-нибудь "чужой" найдет "общечеловеческое" и тоже переживет его с нами. На этом покоится значение "типа", "положений", "доходчивости книги".

Как-то в минуту уныния я подумал: на Вспольный путь мне заказан. Там неусыпно стерегут мое появление. К Любочке — им их угол и для них мал. Здесь — мне невмоготу… Остается Таруса… А вдруг, сорвется она? И стало страшно.

Целую, Миша».