Во Владимире-на-Клязьме - 212

13 марта. «Мишенька, родной! Вот уже 4-й день читаю твою рукопись, и творится со мною что-то такое сложное, большое, в чем разобраться никак не могу. Ясно одно — пережить свою жизнь опять сначала нелегко, трудно, а порой, просто невыносимо больно. Я начинаю понимать, что некоторые моменты в моей жизни (смерть первой девочки) поставили где-то, не знаю, где, перепонку, отделили одну часть моей жизни от другой. И то, что было там, за перепонкой, от меня ушло и только изредка во сне выплывало и делало ужасно больно. А потом в целях самосохранения я днем боялась сделать напряжение, чтоб вспомнить, и жила настоящим. Я, например, забыла все мелочи страшного события с первой девочкой. Я была уверена, что лекарство дала сама, а не Аксюша, и всегда чувствовала себя преступницей и надеялась только на милосердие Божие. Совершенно не помню, что было потом… Была в Острогожске, жила с Вами. Смутно только помню рождение Ирины, смерть мамы и свою жуткую головную боль, а жизнь опять какая-то неясная, в тумане, без рельефа.

После смерти Верочки — второе страшное событие. Опять все в тумане, и только страшное напряжение — надо жить… Ирина, Вова, отец, ты… И жить надо так, чтобы не отравлять жизнь Вам. Чтобы быть всем полезной, а горе… ужас — это на ночь, когда тебя никто не видит.

Забыто это… я не забываю никогда. Это по эту сторону перепонки, и это всегда больно.

Вот… осталось дочитать немного. Олюшка всегда говорила мне: "Счастливее тебя я не знала, и несчастнее тебя тоже не знаю никого".

О Тарусе. Отец был у С.В.Герье. Участок хорош. Дом мал, но пока хватит. Мы как-то всеми помыслами там. Надо держаться одной линии. Рассеянное состояние ни к чему. У меня лично нет никаких колебаний.

Будь здоров, родной мой. Аня».

13 марта. Москва. «Милый М. М.! Сейчас получил Ваше письмо и сразу отвечаю. Я последние полтора месяца нахожусь "в упадке", а потому ласковое дружеское слово для меня далеко не лишнее. Особых причин для моего "упадка" нет, но ведь это приходит и беспричинно.

Сейчас меня вызвали в музей, а потому тороплюсь сказать Вам одно: продолжайте, продолжайте, продолжайте Ваши воспоминания. То из них, что Вы мне читали, безусловно хорошо и по содержанию, и по форме. Кроме того, для будущего читателя они важны уже одним тем, что явятся записками среднего человека, т. е. как раз тем, чего всегда недостает истории и без чего история неполна и непонятна. Поймите это и восполните этот пробел — "Кураж, кураж, мои брав!" И при том поспешайте, "ибо не знаете ни дня, ни часа". Вот Вам мой дружеский совет. Пока же крепко жму руку с пожеланием покоя и здоровья. Пишите. Ваш М.Беляев».