Осенью мы с ним простились -- оба с сожалением. Он действительно женился, открыл заведение, столовую, приходил звать меня "откушать" его стряпни. Но я не был, а слышал от знакомых, что кухня у него недурная и дела идут, хотя он еще не выкупился у барина. Залу снимали действительно под свадебные балы и ужины.
В Новый год и пасху он года три сряду являлся ко мне, во фраке, в белом галстуке, с часами. Боже мой, как он был смешон! Когда я, по старой памяти, вынимал из бумажника ассигнацию и хотел подарить "на красное яичко" -- он, как раненый волк, отскочит и с упреком обращается ко мне.
-- Я не затем, барин, не затем. Боже оборони! Я молюсь за вас... и никогда вас не забуду!
"За что!" -- думал я, глядя на него и со смехом и со слезами.
В последний раз он пришел ко мне, услыхав, что меня произвели в чин. Как он вскочил ко мне, как прыгал, какими сияющими глазами смотрел на меня!
-- Я вам говорил, барин, говорил: я знал, что будете "винералом" -- я молился! -- торопливо и радостно поздравлял он меня, целуя в плечо.
-- Графом дай бог вам быть! -- почти с визгом произнес он уходя.-- Я помолюсь!
Очень сожалею, что я не дослужился до этого титула, хотя бы затем, чтоб опять увидать Матвея (он бы прибежал, если жив еще) и посмотреть, что он сделает, как будет прыгать и что скажет.
P. S. Я после слышал, что Матвей откупился, внес деньги и получил отпускную, незадолго до манифеста 19 февраля.
Свободное копирование
