Долгое будущее - 706

3 октября

Вчера, 2 октября, у меня был из Ростова Константин Иванович Прийма, он заведует научным кабинетом творчества М. А. Шолохова. В мае будет выставка творчества Шолохова по случаю его юбилея. Его направил ко мне Катала, ибо Василий Васильевич был первый переводчик на французский язык «Тихого Дона». У Приймы хитрые, но в то же время добродушные глаза, вид настоящего донского казака, на левой руке отрублены пальцы. Сказал, что на войне был ранен в голову (и, очевидно, в руку?), подробно расспрашивал о Васе, просил фотографию его... Вася первые два тома переводил с Сюзанной, на книгах его и ее фамилии. Прийма меня просил ей тоже написать, что я сегодня же сделаю. Он замечательный рассказчик. Я спросила его, как Шолохов относился к Сталину. Он сказал, что Сталин заискивал перед Горьким, Алексеем Толстым и Шолоховым, но отношение Шолохова к Сталину определяется тем, что в «Тихом Доне», там, где речь идет о гражданской войне, ни разу не упомянуто имя Сталина... В «Тихом Доне» Сталина нет, как, впрочем, и в остальных романах и рассказах Шолохова, за исключением трех упоминаний о нем в «Они сражались за Родину». Но вот что, по словам Приймы, произошло в Ростове-на-Дону в 1937 году. Начальник НКВД был в ту пору Гречуха (или Гречихин? Я забываю, путаю фамилии!). Арестовали одного инженера-коммуниста, который за «гражданку» имел орден Красного Знамени, по фамилии Погорелов. Повели на расстрел, подняли ружья стрелять, а Погорелое в последний раз рот раскрыл и крикнул: «Да здравствует коммунизм!» Раздалась команда: «Отставить!» И главный сказал: «Коли он такое перед смертью кричит, может, он все-таки наш человек? Веди его наверх!» (Сказал ли это сам Гречуха, не знаю.) Привели Погорелова в кабинет начальника. Сидят трое, предлагают закурить, чуть ли не по плечу хлопают... Говорит Гречуха Погорелову: «Ну вот что. Товарищам Сталину и Ежову стало известно, что на Дону есть контрреволюционная организация, во главе ее — атаман. Мы знаем кто, но поймать с поличным все никак не можем, не удается. Ты, Погорелов, чтобы доказать, что ты настоящий советский человек, должен его разоблачить! Этого атамана надо ликвидировать. Он в Лондон ездил и продал Черчиллю Северный Кавказ и донские земли. Понимаешь?!» «Ничего не понимаю», — отвечает Погорелов. Он чуть не брякнулся в обморок от ошеломления!.. Ошалел!.. Но собрался с духом и говорит: «За Родину я готов с кем угодно сражаться! Кто он?» — «Это Шолохов! Он в Лондон с Тухачевским ездил! Того уже разоблачили как врага народа, а этого все никак не изловить. Вот тебе шифр, оружие, поезжай в Вешенскую и старайся!» (Прийма гораздо интереснее все это рассказывал, чем я пишу.)

Послал Погорелов тайным образом через старого друга своего, секретаря парткома Лукьянова (или Лукова? — забыла!), спрятанную в папиросе записку Шолохову, с которым был знаком, что надо встретиться там-то и там-то ночью, за городом... «Смертельно важно» — так стояло в записке. Шолохов и Луков в машине поехали, встретились с Погореловым, тот все им рассказал, Шолохов сказал: «Немедленно надо прямо к Сталину ехать!» А в Вешенской уже к тому дню многих поарестовали и в расход пустили. Они все трое по отдельности кружным путем добрались до Москвы, а жена Лукова, которой дали знать, послала в это время из Хопра жене Шолохова телеграмму: «Миша здоров, рыбачит». И в Ростове-на-Дону НКВД не беспокоится: пусть рыбку в Хопре удит Шолохов, а как вернется, мы его!.. Приехали трое в Москву, Погорелов с Луковым остались у друзей, а Шолохов один пошел к Спасским воротам, он у Сталина бывал, его в лицо знали. Попросился немедленно на прием. Комендант позвонил Сталину, и тот сразу же Шолохова принял. Шолохов рассказал ему про все... Созвали Политбюро, и Сталин велел, чтобы кроме Шолохова еще и Погорелов и Луков присутствовали. Доложили на Политбюро — Ежов заерзал... Споры поднялись, долго... Наконец Сталин сказал: «Посмотрите в голубые глаза нашего русского писателя Михаила Шолохова — эти глаза не лгут, они говорят правду — я им верю. А тебе (обернувшись к Ежову) не верю! Посмотрите в глаза воина Погорелова, этого русского Ивана... Я впервые эти глаза вижу, но я вижу правду в этих глазах. Я им верю. А тебе НЕ ВЕРЮ! (К Ежову) Иди! Не мешай нам работать! А ты, Шолохов, поезжай на Дон, пиши книги, ничего не бойся! И вы оба поезжайте! Работайте, ничего не бойтесь». И тогда же вскорости Ежова расстреляли».

Вот что рассказал мне Прийма. Чудеса! Но, по-моему, это все правда.

Порой люди рассказывают мне невероятные вещи, уверенные, что я буду молчать. Я и молчу.

На этом-то деле и погорел окончательно Ежов. Его, говорят, расстреляли, как и Гречиху этого...

Еще Прийма преинтересно рассказывал про мать и отца Шолохова. Ее звали Анастасия Даниловна, и она замечательно пела. Отец и мать любили петь вдвоем, обожали друг друга, и тут была целая история, как ее законный муж — бородач-казак, есаул конвоя его величества, требовал ее к себе от Сашки Шолохова, от полюбовника ейного, к которому она убежала! С дружками своими казаками из станицы Еланской бородач приезжал отбивать жену у Сашки. Но не отбил и ни с чем уехал. А когда родился сынок Миша, бородач кричал, что дитё его, законный его сын, и требовал отдать ему мальчика! Мише было лет семь, когда на скачках в честь приезда на Дон Николая II бородач, получив, как наилучший наездник, серебряную шашку от государя, к концу празднества упал с коня, который ступил ногой в сурочью ямку, и отдал Богу душу... Тогда только повенчались, наконец, родители Шолохова. Мать так и осталась безграмотной до конца жизни. Она кормила кур во дворе, когда станицу с самолета стали бомбить немцы, и погибла от немецкой пули... Отец Михаила Александровича помер от перепоя — погулял на свадьбе сына. Гуляли три дня. На четвертый с утра отец сильно опохмелился и к вечеру скончался.

Михаил Александрович Шолохов очень скромный, умнейший, простейший человек, по отзыву Приймы. У Сталина с ним был долгий разговор по поводу четвертого тома «Тихого Дона» — Сталину так хотелось быть в этом томе! Но Шолохов устоял.

После войны Сталин вызвал к себе Шолохова, уговаривая: «Надо о войне писать! Садись, пиши, создам условия!» Но Шолохов сказал: «Я пишу медленно. Быстро писать не умею. Вон Толстой спустя пятьдесят лет о войне с Наполеоном написал. Пусть хотя бы десять лет пройдет. Через десять лет стану писать. Отойти надо...»

А когда на Дону в 1932 году страшным образом внедряли коллективизацию, Шолохов дважды писал Сталину. Первое короткое письмо было, а второе чуть ли не на двадцати страницах. И Сталин прислал комиссию «разобраться». В общем, помогло шолоховское письмо не очень...

Итак, этот добродушный Прийма подробно расспрашивал меня вчера о Василии Васильевиче, и, когда я замялась, уклонилась от его вопроса, от какой партии Вас. Вас. был в 17-м году выбран в Учредительное собрание, он немного насторожился, поледенел! Сей добродушный Прийма позвонил мне потом и сказал, что его начальство, по фамилии Сутягин, приказало ему снестись непосредственно с Сюзанной Кампо, соавтором по переводу, и посему: «Дайте мне ее адрес!» (Узнав, что Вас. Вас. был эсером, Прийма и Сутягин хотели бы сделать первым переводчиком Шолохова не Сухомлина, а француженку и беспартийную Сюзанну Кампо — так я уверенно думаю...) Слово «эсер» пока что произносить не положено. Их предали анафеме и постарались уничтожить всех до единого... Я сказала, что дам адрес Сюзанны, но не сегодня. Он спросил, знает ли она русский язык, и очень удивился, когда я сказала, что не знает. Случайно в долгом, нудном разговоре с ним я проговорилась, что сегодня встречаю Вадима Андреева. Прийма весь всполошился: ему необходимо с Вадимом познакомиться.