Долгое будущее - 556

18 декабря

В Большом зале Консерватории сегодня вечером впервые исполнялась Тринадцатая симфония Шостаковича на слова Евтушенко:

1. «Бабий Яр».

2. «Юмор».

3. «В магазине» (Женщины России).

Мы с Вас. Вас., конечно, были. Я поздравляла всех, как с праздником. Эта симфония — событие. Гениальная музыка. Одно только: надо бы после «Бабьего Яра» поставить «В магазине» («Женщины России»), а за этим уже «Юмор» и дальше. Дмитрий Дм. и Женя Евтушенко стояли на сцене бледные, а к их ногам лавиной низвергались аплодисменты. Достать билеты на этот концерт было трудно, люди стояли у консерватории — старые и молодые, — всякие! — и молили: «Нет ли лишнего билетика?» В первом отделении играли симфонию «Юпитер» Моцарта, но я не захотела ее слушать, ибо слушала в прошлом году в исполнении Венского оркестра под управлением Караяна, что было великолепно. Мне хотелось только 13-ю симфонию Шостаковича. Он поднял на огромную высоту слова Евтушенко. Солисту (не помню его фамилии), конечно, петь это было не по плечу, но оркестр и хор звучали превосходно. Несмотря на то что симфония идет без перерыва, после величественного «Бабьего Яра» невольно грянули аплодисменты. И отхлынули, как волна, когда Кондрашин поднял палочку и заиграл «Юмор» — русскую, скоморошью пляску, «частушки». Прелестная, лиричная, за сердце берущая «В магазине» — неудачное название, лучше бы так и назвать — «Женщины России». «Страхи» — замечательно по силе и мастерству композиции. И чудная, простая, светлая, поэтичная «Карьера»:

...Я делаю себе карьеру

Тем, что не делаю ее...

И после слов — отголосок в музыке, простой и дивной, как пенье птиц, полевые цветы. Чистая душа поэта. Я полюбила милого Евтуше! И горячо и благодарно люблю гениального Шостаковича. 13-я симфония написана в классических традициях и доступна пониманию каждого.

И это после вчерашнего разгрома художников, бедных, робких наших абстракционистов. За что их? Стоит ли? Чем они могут быть опасны нашему советскому строю? Мне это непонятно. Зато понятно, что те бездарные подхалимы-художники, которые пробивались тем, что на все лады изо всех своих маленьких сил малевали портреты Усатого Людоеда, обрушились теперь на них, чуя в них талант и страшась за собственные бифштексы. Я пока что не видела ни одного настоящего абстракциониста, но под эту рубрику занесли и Фалька — беднягу! И милого Штернберга, и талантливых молодых Андронова, и уже не помню фамилии, но именно тех из молодых художников, у которых свой почерк, свое, пусть и робкое, слово в искусстве. Но, по рассказам, вчерашняя встреча у Никиты Сергеевича ознаменовалась, главным образом, вовсе не разносом абстракционистов, а словесной дракой между Ильей Григорьевичем Эренбургом и Галиной Осиповной Серебряковой (да, да, той самой, которая так хотела выдать свою хорошенькую Таню за моего Ванюшу и, слава Богу, начисто загубила начавшуюся приязнь этих юнцов тем, что многозначительно сказала мне: «Татьяна Ивановна, у меня очень много денег»... В тот же миг все было кончено. Я сразу же рассказала об этом Ване, после чего он Таню больше не Захотел видеть). Говорят, она сказала, что он-де был «любимцем Сталина»... На что Эренбург ответил, что, если б это было так, его давно бы не было в живых, так как Сталин посадил, расстрелял, сгубил почти всех своих близких друзей.

Из художников ругали за всех одного Эрнста Неизвестного, Своеобразного и, бесспорно, одаренного скульптора. Шелепин из госбезопасности будто бы спросил: «А где вы бронзу брали?!» Намек на то, что Эрнст где-то ее незаконно тяпнул. Завтра Эрнст, может быть, сам к нам придет за своей шапкой, ибо грянули морозы, а шапка-ушанка его еще с весны у меня валяется. Тогда он расскажет подробнее. В книге отзывов на выставке я, подписавшись полной своей фамилией Лещенко-Сухомлина, написала с неделю тому назад — уже после того, как Серов или Иогансон в «Правде» выругали Фалька и Штернберга, — о своем восхищении их творчеством:

«Прелестные по цвету, великолепные по мастерству полотна Р. Фалька. Сильные, своеобразные скульптуры Эрнста Неизвестного. Великолепные старые мастера: Коненков, Штернберг, Тышлер, Лобас. Радует талантливая молодежь: Шаховской (скульптура), Коровин Ю. Л. (живопись), Сельвинская (декорации к пьесе К. Симонова «Четвертый»), Горшина (живопись), Биргер, Вейсберг... Безупречный по вкусу и обаянию отдел декоративного искусства... Дайте художникам возможность сказать свое слово, и мы сможем гордиться нашим советским искусством. Берегите художников!»

Говорят, В. Серов водил Никиту Сергеевича под локоток и нашептывал ему всякие гнусности про неугодных ему — Серову — художников. Выискивал «крамолу». Но хуже всего по гнусности было письмо Кацмана в «Правде» — это просто донос! Художники всегда ели друг друга, как пауки в банке... А вот молодых поэтов, писателей не слопать, ибо они держатся дружно вместе. И Женя Евтушенко сказал вчера у Никиты Сергеевича, что на Кубе и художники-абстракционисты умирают за революцию в числе прочих.

Интересное время! И до какой степени я дочь «своего века»!

После симфонии ко мне подошел Сидрер:

— Меня перед вами оклеветали те, кто на вас доносил, желая спрятаться за моей спиной! Я этого не делал! Я хочу объясниться с вами, выслушайте!

— Я вас поняла, понимаете?! — ответила я. — Мне с вами не о чем говорить! Я вам запрещаю со мной здороваться! Не подходите ко мне!

Я знаю, ему страшно хочется узнать, кто мне сказал о нем, что он доносчик. А он мне сам сказал недели за две до моего ареста, что с пятнадцати лет работал в Чека! А потом уже в лагере, когда я все вспоминала, и все, что казалось непонятным и зыбким, становилось на место, прояснялось, я поняла его роль. Его навостренные уши и молчаливость, когда у меня бывали гости, даже новые его и пальто и кепку, сшитые по образцу штатской формы энкаведистов или уже эмгебистов, как их называли; даже рояль, который ему привезли в Новосибирске от НКВД будто бы за песню! И как за месяц до моего ареста он стал появляться у меня без звонка, без спроса и утром и вечером. И как обо всем и обо всех расспрашивал, а как-то раз сказал мне вдруг, странно на меня глядя: «Вы хоть и умная, а вы ведь очень глупая, Татьяна Ивановна!»

Да, я и была глупая. Мне он казался таким Чарли Чаплином в жизни, одиноким, неудачником — маленький, некрасивый, жалкий... Только и тогда он изредка удивлял меня... наглостью! Какаято неожиданная была в нем наглость! Вот почему он и сегодня подошел ко мне, когда я не ответила на его поклон.

Маяковского после его смерти стали снова издавать по приказу Сталина.

Лиля мне сама рассказывала, как написала Сталину о том, что поэт революции Маяковский забыт, не печатается уже четыре года! А Примаков?! Я помню, как мы с ней ездили на кладбище к урне Осипа Максимовича и как она рассказывала мне об одной женщине... о себе она рассказывала, да, да, чует мое сердце... О себе и Примакове она рассказывала...

Оля и Вадим Андреевы на рассвете улетят обратно в Женеву. Она пишет воспоминания о жизни на острове Олероне во время немецкой оккупации. Есть в ней что-то мелочное и «недоброватое». И она не любит, ох как не любит красивых женщин! Например, отзыв о Белле Ахмадулиной: «Да, прелесть! Она читает стихи, словно отдается! Но у нее мелкие черты лица...»

Правда, эти «мелкие черты лица» стали уже нарицательными в семье Андреевых, но за тонкой иронической Олиной усмешкой угадываются острые зубки... Как все заграничные дамы, она очень скупа. С удовольствием готова поверить во все отрицательное в нашей жизни, в ней есть брезгливость и непростота. Но мила, изящна! У Вадима — больное желтое лицо, нервический нрав, но он искренно тоскует о России, о русском, ему хочется умереть на Родине... Ох как плохо он выглядит. Думаю, что он очень болен... Однако приятно было повидаться с ними. У Оли семейное прозвище Кошка, и оно удивительно ее характеризует, хотя и нет в ней кошачьей томной мягкости. Но она несравненно привлекательней своей дочери — Ольги Карлайл. Оля-малютка, как я ее прозвала, типичная американка, сексуально озабоченная, вплоть до жестов и интонаций. Но сейчас она живет с мужем-американцем (из хорошей семьи и, по-видимому, весьма состоятельным) во Франции в полное свое удовольствие, и действительно ей можно позавидовать: катается по белу свету! Андрюша Вознесенский сказал, что у нее есть любовник — Клод Бурде. Ну, что ж, он весьма умен и мил, главный редактор «Оосерватёр» в Париже.