Долгое будущее - 545

6 июля

Александр Моисеевич Марьямов, славный умник, похожий на большого добродушного зверя (у него великолепная, красивая жена Елена Владимировна), сказал, что Чуковский отдал письмо о пенсии Зинаиде Николаевне Пастернак — Твардовскому, а тот будто бы лично отдаст Хрущеву.

Неужели из поэта Николай Семенович превратился в сухого чиновника?.. Эх, променять талант на чечевичную похлебку! Его ранние стихи я особенно ценю.

Зинаида Николаевна сказала: «Борис Леонидович, наверное, был бы еще жив, если б не Поликарпов». Да, это Поликарпов, чтоб на весь мир опозорить правительство Хрущева, устроил весь тогдашний гнусный скандал. Я его никогда не видела, но это говорили. И Сурков такой же, он всегда Пастернаку завидовал.

Приехал д’Астье, был у нас, мы повезли его к Всеволоду Вячеславовичу Иванову. Д’Астье на костылях, он зимой упал, сломал ногу и, не заметив, прошел еще полкилометра по снегу на лыжах.

Всеволод прелестный человек, он мне все милей, чем больше я его знаю. Разговор был чрезвычайно интересный: об искусстве, о русском характере, о писателях французских и русских, и закончился Сталиным. Вот что рассказал Всеволод Вячеславович Иванов, попросив д’Астье ни в коем случае не опубликовывать:

— Я много раз видел Сталина и даже гостил у него однажды дня три-четыре, в 1923 году это было. Он выглядел очень обыкновенным грузинским революционером: невысокий, в белой косоворотке, черных штанах, заправленных в сапоги. Меня вот что тогда поразило: я ему рассказывал об ужасах гражданской войны в Сибири, где я воевал в Красной Армии и даже пережил расстрел... Я ведь из рабочей семьи, был наборщиком в типографии... Так вот: я ему страшные вещи рассказываю, а он хохочет; весело хохотал, это меня тогда потрясло. Мы с ним пошли купаться в Москве-реке. Он глубоко не заходил, все у берега держался; не знаю, умел ли он плавать.

А потом как-то пригласили нас, четверых молодых писателей: Николая Никитина, что живет в Ленинграде, Пильняка, Бабеля и меня на дачу Льва Каменева. За столом сидели все члены правительства во главе со Сталиным, — я ему нравился в ту пору, я стал уже знаменитым писателем, он посадил меня рядом с собой. Я прочитал свой рассказ «Дитё»; он поставил рядом со мной бутылку коньяка, к концу рассказа полбутылки я выпил. Рассказ понравился; когда литературная часть кончилась, Сталин сказал: «Теперь будем музыку слушать», — кроме нас были приглашены еще пианист и скрипач Шор и Бли... — не помню фамилии. Нам предложили слушать Лунную сонату Бетховена в саду. Музыка лилась к нам в сад из открытых окон, я стоял, прислонясь спиной к березе, вдруг я услышал, как тихо прошуршала подъехавшая машина, и почувствовал внезапную тяжесть в обоих карманах: Сталин положил в них по бутылке коньяку и шепнул мне на ухо: «Музыка хорошая, но было бы еще лучше, если б это был грузинский Бетховен...»

В 1934 году я видел его у Максима Горького, тогда последний раз с ним разговаривал и он был похож на себя прежнего, а вот позднее у него стало неподвижное лицо, как у монумента... И от него стало делаться страшно... Мой друг художник Кончаловский, который хотел писать портрет Сталина (но ведь Сталин никогда никому не позировал, и Кончаловского просто посадили как-то в театре в ложу рядом с ложей Сталина, чтобы он того разглядел и, так сказать, запечатлел), — так Кончаловский мне потом сказал: «Не приходилось мне ТИГРОВ рисовать!» — и портрет Сталина писать не стал.

Д’Астье спросил: «А чем объяснить, что Михоэлса, перед тем как убили, Сталин вызвал к себе в Кремль, чтобы тот ему читал из «Короля Лира»?» На это Кома, умнейший сын Всеволода Вячеславовича, ответил за отца:

— Думаю, что Сталин, безусловно, был садист; например, доктору Виноградову накануне ареста он послал цветы... Сталин любил играть с человеком, как кошка с мышкой, ему это доставляло наслаждение...

(Я вспомнила рассказ Галины Осиповны Серебряковой о том, как Сталин пил за здоровье ее мужа Сокольникова за неделю до того, как Сокольникова арестовали... Кто знает, может, он и на допросы ездил, и при расстрелах присутствовал — Богом, который волен и в жизни и в смерти человеков, себя чувствовал.)

Всеволод Вячеславович и мой Василий Васильевич сказали, что, конечно, Сталин был-таки могучий государственный деятель. Мужчины странный народ, даже лучшие из них! Да к черту это, если из-за этой могучести гибнут миллионы людей!

Когда мы с Василием Васильевичем вернулись к себе в Дом творчества, Андрей Вознесенский читал стихи в гостиной, интересные стихи, но он не Пушкин, нет, увы, он не Пушкин... А потом похожий на рыжего павиана Ал. Кривицкий попросил меня спеть для Андрея и других. Я согласилась, Андрей так очаровательно просил! Пела хорошо, но немного, ибо устала.

Сейчас дивная теплая ночь, Василий тихо похрапывает; на окне бутылка с водой, в которой душистый розовый пион, красивый-красивый. Мир и тишина.

Всеволод подарил нам свою книгу «Похождение факира». Д’Астье спросил Всеволода: «Правда ли, что Сталин был очень образованным и культурным человеком?» — на что Всеволод ответил: «Он много читал, но помню, когда РАПП закрыли, он созвал всех крупнейших писателей и сказал в целом пять речей. Все пять показались нам, не только мне одному, чрезвычайно неинтересными, мелкими, провинциальными, — а ведь он говорил перед цветом нашей литературы! Мы в ту пору привыкли слушать выступления Луначарского, Каменева — вот те были воистину культурными, интересно было их слушать, а этого — нет! Мелко, тривиально было все, что он тогда сказал!»