Долгое будущее - 542

30 мая

Третье лето мы в Переделкине, в Доме творчества.

Сегодня день смерти Бориса Леонидовича Пастернака. Два года назад схоронили его в дивный весенний день. Народу было много тогда, около двух тысяч.

Сегодня мы с Васиком утром ходили на его могилу, шел дождь; кроме Зельмы Федоровны и Светланы, да еще Жени — первой жены, да Жени — сына Пастернака, никого не было. К четырем часам дня ко мне приехали Лена с Лялей и Лизочкой, и я ходила с ними на могилу опять — там был народ и какие-то с фотоаппаратами, не тихо как-то. Чужие ему люди.

А вечером — поскольку Асмус сказал, что Зинаида Николаевна будет рада, если мы придем, — мы пошли к ней, в его дом. Я боялась, что я (не Васик, за него никогда и в голову бы не пришло бояться) буду сочтена не к месту, не по чину... Но Зинаида Николаевна так сердечно встретила нас, пригласила к столу, грузная, в прошлом, видно, очень красивая, очень своеобразная какая-то и вот уж по-настоящему гранд-дама, что так редко в наше время. За столом сидело нас человек двадцать: Мария Вениаминовна Юдина, Вильмонты, Елена Ефимовна Тагер с мужем, Кома и Таня Ивановы, Андрей Синявский — рыжий, с бородой, добродушный на вид, и его молоденькая жена, остальных не знаю. Когда мы шли туда, я сказала Васику: «Подумать только, что вот это (то, что мы идем в дом к Пастернаку в годовщину его смерти!) есть акт гражданского мужества...» И, словно в добавление к моим словам, Зинаида Николаевна за столом сказала: «Я благодарю всех, что вы пришли, ибо посещение нашего дома опасно». А я не выдержала и сказала: «От имени всех присутствующих благодарю вас за честь быть в вашем доме, благодарю вас за то, что вы позволили нам прийти. Мы считаем за честь быть сегодня здесь». И все сказали «Правильно!», одобрительно загудели и заулыбались. А кроме Жени, старшего сына, его жены Алены и маленького их сынишки Пети, прелестного малыша, похожего на своего деда, то есть Бориса Леонидовича, был еще сын Бориса Леонидовича от Зинаиды Николаевны — Лёня, красавец, стремительная походка, гордая посадка головы, благородный облик. Он физик и музыкант, ему двадцать пять лет.

Зинаида Николаевна подарила мне книгу Бориса Леонидовича, вышедшую в прошлом году в Гослитиздате. Она повела меня в свою комнату, вернее, террасу, куда в окно заглядывает белая сирень. Мы сели с ней на тахту. Я сказала ей, что была в ссылке. Она сказала: «О, как Борис Леонидович жалел этих людей, он никогда не верил в их виновность и всегда вслух об этом говорил. Он ничего, он никого не боялся. Раньше у нас была дача рядом с Корнеем Ивановичем, а потом, когда в 1936 году умер писатель Малышко, мы попросились в его дачу, так как она была меньше и с открытой полянкой, не задавленная соснами и елями. И вот к нам сюда приехал в 1937 году тип с бумагой, чтобы Борис Леонидович в числе прочих тоже подписался под смертным приговором «врагам народа». А Борис Леонидович закричал этому типу, что он этих людей не знал и не понимает, в чем они виноваты, и подписи своей не даст! И выгнал его. А к тому времени в Переделкино уже тридцать пять человек из писателей и редакторов были арестованы. А я беременная была Леней. Я в ногах у Бориса Леонидовича валялась, молила его: «Подпиши, ведь все наши головы полетят!» А он сказал: «Нет, ни любовь, ни преданность к вам не заставят меня пойти против совести, и ребенок не мой будет, если он во имя моей лжи уцелеет! Пусть не будет у меня ребенка (а он очень от меня ребенка хотел...)!» И лег спать, и я смотрю, он спит с таким спокойным, блаженным лицом, почти с улыбкой, и я поняла, как он прав. И никогда больше не пыталась переубедить его. Да, он один из всех писателей не боялся правду написать, и когда итальянцы его книгу «Доктор Живаго» напечатали, я ужаснулась, а он рад был. Он сказал: «Пусть я4 погибну, но ведь книга останется в веках...»

Я спросила Зинаиду Николаевну: «Правда, что Сталин ему позвонил по телефону?» Зинаида Николаевна сказала: «Да, я ведь была при этом и все хорошо помню. Когда Борис Леонидович сказал в трубку: «Здравствуйте, Иосиф Виссарионович», — я поняла, кто звонит. Я слышала ответы Бориса Леонидовича, но, конечно, не слышала, что ему говорил Сталин. Борис Леонидович разговаривал так спокойно и просто, как разговаривал бы со мной или с кем-то из знакомых. Он сказал: «Да, Мандельштам очень хороший поэт, разве можно так делать! Я должен с вами не только об отдельных людях поговорить, но и о главном — о Жизни и Смерти». Тот что-то ответил, а Борис Леонидович сказал: «Вы обязательно должны со мной повидаться, я должен с вами очень серьезно поговорить».

Зинаида Николаевна продолжала: «После этого его не тронули. Когда он Нобелевскую премию получил, его вызвали в ЦК, и Поликарпов кричал на него — Борис Леонидович повернулся к нему спиной и вышел, тот за ним секретаря вдогонку послал, и секретарь уговорил Бориса Леонидовича вернуться. А Пастернак сказал Поликарпову: «Я написал свою книгу «Доктор Живаго» во имя того, чтобы страшные времена арестов, казней и ссылок не могли вернуться! Чем вы мне гарантируете, что они не вернутся, эти времена? Я рад, что написал свою книгу!»