Поездка в Ленинград. Лето (июнь), 1958 год
Первый день
Решено — я еду одна. Вася остается дома. Еду в головном вагоне, сразу за паровозом. В вагоне — пожилой человек, вид старого морского волка, с увлечением рассказывает мне о Ленинграде... «Рабочий класс и морячки отстояли наш город. Сам я был в морской пехоте. Нас перебрасывали на самолетах в разные места вокруг Ленинграда. Был я в Ораниенбауме, на Пулковской, в Кронштадте. Дважды тяжело ранен. Да что говорить: каждый ленинградец бился изо всех сил — кто как мог — за свой город. Нет на свете его прекраснее!»
На вокзале встретили меня Ира с Борисом и повезли к себе домой на своем маленьком новом сером «Москвиче». Меня сразу околдовали чары Ленинграда. Иначе сказать не умею.
В пять часов вечера были с Ирой у Анны Васильевны Филипченко — сестры Васи — в маленькой комнатушке за кухней: бедная обстановка, и вдруг сверкнет старинный дивный фарфоровый чайник, лубочный подносик, пузатый шкафик Буля. Ася красива, седые волосы обрамляют прекрасное лицо мадонны. Недаром, когда она училась в университете в Риме, итальянские студенты выстраивались перед аудиторией и кричали ей: «Да здравствует русская мадонна!» В ней трогательное обаяние. Трагическая судьба: в 1937 году был арестован и расстрелян ее муж, профессор Филипченко (так же, как и ее отец, известный народоволец Василий Иванович Сухомлин, сидевший в царское время в Петропавловской крепости, сосланный на каторгу на Кару, отдавший жизнь за «дело народа»...). В 1943 году погиб на ф|ронте единственный сын Степан, за которым была замужем Маруся — дочь академика медицины Тушинского. Маруся стала женой профессора Баранова, знаменитого эндокринолога, члена-корреспондента Академии медицинских наук. От Степана у нее сын Алеша. Я видела его — красивый девятнадцатилетний мальчик. Ася обожает внука. Недавно она с ужасом сказала Марусе: «Куда вы смотрите?! Он же не читал «Ифигению»!»
Ася надеялась, что муж вернется из ссылки, когда начали в 1954 году возвращаться реабилитированные. Но на бумаге о реабилитации, которую ей выдали, стояло: «Реабилитирован посмертно». Она приняла огромную дозу снотворного, чтобы заснуть навеки. Но Леля С., ее подруга, почуяла неладное и поехала к ней; дверь взломали, Асю спасли. Это было в декабре 1956 года. Помню, тогда Василий прибежал ко мне с письмом Лели. Он рыдал. Я люблю Асю с горячей нежностью, и она, строжайшая со всеми, тоже меня любит. Когда-то с мужем она жила в великолепной квартире, окруженная красивыми вещами, — от этого осталось совсем немного, она все либо продала, либо раздарила. Сказала мне: «Меня тяготит иметь что-либо». И подарила мне дивный гобеленовый поднос двадцатых годов прошлого века — ручная вышивка, турок на коне, прекрасный по цветовой гамме — и старинную икону бабушки Колбасиной, той самой, что дружна была с Иваном Сергеевичем Тургеневым. «Богоматерь с младенцем» — у нее скорбное лицо, младенец веселый. «Матка Бозка Ченстоховска».
Увы, вещи не могут говорить. Уверена, что у подноса удивительная судьба. Чьи нежные руки вышивали его? Кому он принадлежал когда-то?
Леля показала мне фотографии Аси в молодости: античнопрекрасное лицо. Она абсолютно близкий мне по духу человек. Это по той же линии, что моя бабушка и Верочка. Лучше человека, чем Верочка, я не знала. Мне так хотелось сходить на могилу к ним, но без Иры мне тяжело идти, а она не хочет, — ей слишком грустно. А я чувствую, что обязана пойти. Не может быть, чтобы «тени прошлого» были лишь отвлеченным понятием. И недаром люди верят, что бессмертие дается достойнейшим.
Мне хотелось бы жить с Васей и Асей на берегу моря, в Крыму, в тишине...
Вечером поздно мы ушли от Аси. Ира села в трамвай, а я пошла пешком. Призрачные сумерки, пусто на улицах, почему-то множество кошек, тишина... И вдруг я поняла, что сейчас глубокая ночь! И что в каждом нормальном городе было бы темно! А в Ленинграде — это зыбкое, потустороннее и называется «белые ночи»...
Свободное копирование
