Долгое будущее - 426

21 ноября

Мне хотелось спасти в себе ту Татьяну. Я знала, что рабочей лошадью я могу быть, я ею была, когда это было необходимо. Я и стала ею теперь, и ем сама и кормлю детей. Но мне хотелось спасти ту лучшую в себе, ту птицу. В ней была своеобразная ценность и прелесть — я и дралась за ту, и обломала зубы. Теперь я сапожник. Дети сыты. И все мною довольны. Наконец эта птица смирилась, замолкла. Только никто никогда не скажет и не посмеет сказать, что пела я плохо, что не имела я права на песни. О, пережить все это и стать сапожником и весело шить и жить дальше... Сильная я, двужильная я. Бедная т а Татьяна! Я похоронила ее, я плачу над ее могилой, моя бедная прелестная птица. А эта, которую гладят по головке, — «молодец»! — скучная, никакая, «мертвенькая». Когда остаюсь сама с собой — я так горько жалею, что кончился «песенный» путь. Я очень люблю детей моих, они мне в радость. Теперь во мне и осталась жить только мать, а Птица умерла. И я стала удивительно равнодушная ко всему, кроме Алены и Ванюши.

Умер Борис Пронин, мой брат-птица. Царство ему небесное. Если рай есть, то, конечно, он там, как и Маяковский, как Яхонтов. Яхонтова я мысленно часто вижу, встречаю на улицах, и в комнату он входит. Он «живет» очень: а Борис в раю, он не выходит оттуда — он устал от Земли, он все исполнил на ней. Сидит и греется на райском солнышке и устраивает «навороты» небесным жителям, милый мой, птичка моя, дружок. Хорошо гуляли мы с ним по Ленинграду.