8 декабря
На голову сыплются всякие потрясающие события: квартиру нам вернули! Формально, ибо полковник продолжает жить. А я должна вселяться. Я еще ничего не ощущаю. Знаю только, что еще предстоят всякие трудности. Денег ни гроша.
Вчера видела Янковского. Он был искренне рад. Я вспомнила, как он мучил меня просмотрами в Ленинграде, и все вместе с Театром миниатюр на улице Желябова вспомнилось — мучительно-сладко, как песня.
В первый раз вчера наконец я репетировала с гитаристами Дителем и Челноковым. Они славные парни. Играют неплохо, но пока грубо, деревянно: нет в них того неуловимого, что называется артистизмом. Мне кажется, что оный мог бы в них выработаться. Странно, что для русских людей сегодняшнего дня самый непосильный ритм — это ритм вальса. Они просто разучились его чувствовать. И мой «Шарф голубой» висит в воздухе как Töfiop. Но зато «Фонарики-сударики» они играют хорошо, — такая удалая русская мещанская полька.
Господи, помоги, дай сил!
Сталин, Рузвельт и Черчилль имели свидание в Тегеране. И даже праздновали день рождения Черчилля и ели именинный пирог с 69 свечками. Декларация потрясла меня своим стилем: высокий план, мощь, а главное — простота и никаких сладких слов. Вечером у моего милого Бориса Николаевича с Нонной был неистовый кинорежиссер Пудовкин. Сидеть на месте он не способен. Все, конечно, говорили о Декларации, все были взволнованы. Пудовкин говорил, что все мы должны стать до конца честными, с чувством собственного достоинства и должны возлюбить и возгордиться (в самом хорошем смысле слова) тем, что в нас, русских, есть хорошего, высокого и благородного. Ибо мы вышли на мировую арену. Он очень понравился мне своей искренностью и своим неистовством, слегка наигранным. А я — пусть хоть под забором от голода-холода издохну — все равно буду верить в Добро и Правду. И дело вовсе не в «мировой арене».
Свободное копирование
