Долгое будущее - 218

25 октября

Война продлится еще долго...

Цаплин и Аленушка не приехали с Камерным театром. На Алену не было отдельного пропуска, и заведующий труппой, некий 168 Богатырев, не захотел ее брать, хотя ведь она маленькая девочка, а не призывник! По дороге ни у кого из эшелона не проверяли пропусков! Алена осталась там с Цаплиным. А ведь Таирову дали отдельный вагон!

Но это к лучшему: ведь где бы они сейчас поселились! Нет, сначала я должна вернуть нам квартиру.

Цаплин... Боюсь, что он не пережил бы того, что мастерская разорена. Я очень осторожно написала ему об этом. Где же все его скульптуры?

Комитет, за подписью Храпченко, и МОСХ дали мне письма к Астафьеву — председателю Моссовета, правителю московских жилищ. К нему пойдет адвокат МОСХа Россельс. Будет просить о возвращении квартиры «выдающемуся русскому скульптору Цаплину», как написано в обращениях МОСХа и Комитета искусств.

Оказывается, мое письмо к Храпченко о Цаплине произвело впечатление в Комитете по делам искусств, о чем мне рассказал тот же Россельс.

Вчера пришел гитарист В. Сазонов. Пели. А «четыре гитариста» маячат в моих мечтах всегда. Они со мной не только по ночам и в снах — я днем, идя по улицам, вижу их и слышу их аккомпанемент к «Шарфу голубому», к «Милой», «Терезе». Они спасают меня, утешают меня, мои суровые и великолепные четыре гитариста, мною выдуманные.

Война продолжается. Теперь мы наступаем. Это стоит нам миллионов убитых и раненых. Немцы, отступая, разрушают и сжигают наши города, села, людей, а других угоняют в Германию. Когда мы берем города — Москва салютует. Это изумительно красиво: грохочут залпы двухсот пушек и вылетают разноцветные хлопушки фейерверка. Но мне так грустно! Кровь и смерть сопровождают эти победы. И я вспоминаю фиесту на Майорке в раю Польензы — и тот фейерверк, и музыку! И танцы на рыночной площади, не оттого что военная победа, а оттого что ФИЕСТА — праздник!

Писатель Б. Н. Агапов — хороший человек. Мы часто подолгу разговариваем. Но наше общение для меня как по обе стороны непроницаемого и небьющегося стекла. Мы страшно чужие. В той же квартире живет К. Зелинский, критик с иезуитским лицом. В нем больше тонкости и, пожалуй, артистизма, чем в Агапове, но он нехороший человек. Циничен, лжив, бр... Что-то фальшивое, лицемерно-сладкое в лице и манерах.