Долгое будущее - 215

12 августа

Грозили, грозили и наконец нас выселили из нашего номера. Собираюсь в Москву, ючусь у Нонны. Аленушка вернулась в Барнаул к отцу. Ее отвез физик Дима Стельмахович.

Очень беспокоюсь о Цаплине. Как он там, бедняга. Но Стельмахович, вернувшись, сказал, что Цаплин выздоровел, ожил, а тут еще Аленушка вернулась к нему. У меня на душе полегчало. Я написала председателю Комитета по делам искусств Храпченко письмо, чтобы Цаплину и Алине прислали вызов — ведь сейчас в Москву можно вернуться лишь по вызову. Храпченко, по-моему, человек порядочный и, кажется, что-то смыслит в искусстве. Он приходил в мастерскую Цапа, и хотя тот обозвал его в глаза «искусствовредом», Храпченко был потрясен скульптурами. Вот мое письмо:

 «Многоуважаемый т. Храпченко, мне хотелось бы, чтобы это письмо попало лично Вам в руки, — я на это надеюсь. Пишу Вам о скульпторе Д. Ф. Цаплине. Я была женой Д. Ф. Цаплина. О том, что я «была женой», пишу Вам для того, чтобы с самого начала Вам было ясно, что пишет совершенно незаинтересованное и объективное лицо — и что лично мне ничего не надо от Вас. Да и живем мы с Цаплиным в разных городах. Но я единственный близкий человек у Д. Ф., знаю его лучше, чем кто-либо, прожила с ним десять лет, имею от него дочку — все это дает мне право писать Вам сейчас так откровенно, как я это делаю. Я только что вернулась из Барнаула, где Цаплин сейчас живет. Не видела его месяца три — и прямо ужаснулась тому, как страшно он изменился. Тов. Храпченко! Цаплин умирает. Не от бытовых условий. Он умирает от ощущения, что его все забыли, что он не нужен как художник — и что все, что он сделал, никому не нужно. Я уже сказала Вам, что никто не знает его лучше, чем я: это человек, который поистине жил только искусством. Это аскет в жизни. Видит бог — я прожила с ним очень тяжелые годы. Но как художник, одержимый претворить в скульптуру то прекрасное, что он носил в себе, как тяжкий, непосильный камень, — он всегда внушал мне величайшее, ничем не омраченное восхищение и уважение. Что он угрюмый, мрачный, нелюдимый человек — это не в счет. Ему самому это было тяжелее во много крат, чем окружающим.

Кроме скульптуры и работы над очередным произведением, для него почти нет ничего другого. Он погружен в творчество. Он воистину этим живет. За границей он ничего не хотел продавать, а ведь за «Песню Весны» ему давали полмиллиона франков в Париже. Пароходная компания намеревалась ее купить для салона своего нового парохода «Иль де Франс». Цаплин категорически им отказал, хотя сильно нуждался. Он ничего не хотел продавать, считая, что все должен привезти на Родину, что для Родины он работает...» и т. д.

Дальше не помню. Я потеряла черновики своего письма, кроме первой страницы, писала сразу, от всей души и ничего не переделала, переписывая набело. Мне всегда кажется, что я несу какую-то ответственность за Цаплина. Но жить с ним, быть ему женой — я не в силах. Я не могу жить с кем-то хладнокровно, бездушно. Я их очень любила — Бена и Цаплина. А уж когда разлюблю, то все кончено. Жить с большим художником интересно, но невыносимо.

Как уютно и тихо бывает ночью!.. И некуда силы девать...