Долгое будущее - 213

19 июля

Алена встретила меня словами: «Мама, я вчера папе сказала, что завтра ты приедешь! Я знала, что ты приедешь!» Да, я приехала вовремя. Цаплин очень болен сейчас. У него опухли ноги, он старый, серый, измученный старик. Творчество заброшено. Страшным признаком полного творческого оскудения стоит огромная начатая фигура «Бойца» в дереве — скудная, убогая, несмотря на свою величину. Цаплин вернулся к своему первобытному состоянию: он стал крестьянином. Ходит за несколько километров на «пашню», огромный огород — зачем такой? — с картофелем, капустой и тоннами помидор. Осенью задумал купить корову. Недоедал все это время, зато лежат мешки сухарей, есть мука, ящик с сахаром загадили мыши... Чемоданы с «добром» стоят ни разу не раскрытые. Шерстяные ткани, три пары валенок, пять пар великолепных меховых унтов увязаны в мешок. Кругом него вещи, за которые он мог бы прекрасно питаться и кормить досыта дочь. Но... У него вырвалась фраз?: «Ох, как много я понял теперь! Я понял, как я был несправедлив, неправ, я готов пасть на колени, рыдать, ноги целовать и молить о прощении у моих близких!» Сказал это, глядя на меня. С мучительной тоской он произнес эти слова. Цаплин умирает. И дело не в картошке и не в скупости. Он умирает от непризнания. От ощущения, что как художник он забыт, не нужен!

Часто мне кажется, что у нас слишком много талантливых людей именно в искусстве и потому их не ценят. Но нет, не ценят лишь потому, что во главе начальства по искусству стоят люди бескультурные, ничего не смыслящие в искусстве. Вот у Ворошилова дружок Сашка Герасимов (Александр Васильевич), и потому у бездарного художника Сашки есть сытое благополучие даже сейчас, а талантливейший акварелист Фонвизин с семьей живет впроголодь. Как и Цаплин.