В окопах. 1915 год - 100

Вторник, 11 мая 1915 г.

 Хорошая весть. Панафье подает нам надежду, что Болгария собирается объявить мобилизацию, пойти на Константинополь и примкнуть к нам (София, No 210). Однако Радославов ставит свои условия, а Фердинанд отмалчивается (София, 10 мая, No 214). Иллюзия была недолгой.

 Севернее Арраса мы взяли в плен еще тысячу немцев и захватили еще четыре орудия. Но немцы ответили энергичной контратакой.

 Немецкий аэроплан сбросил пять бомб на Сен-Дени. Одна из них упала во двор казармы и ранила пять зуавов, в том числе трех тяжело. Я навестил пострадавших в госпитале Сострадания в Сен-Дени и в госпитале Сен-Мартен в Париже, куда наиболее пострадавший был перевезен уже в агонии. Я был также в самой казарме, застал там около сотни зуавов перед отправкой на фронт и разговаривал с ними. Тем временем весть о моем приезде распространилась в городе, и по моем выходе из казармы многочисленная толпа встретила меня несмолкаемыми криками: "Да здравствует Франция!", -- как бы желая показать мне, что душа народа не поддается унынию. Однако не мешало бы поддержать дух этих добрых людей несколькими яркими успехами.

 Я снова принял принца Георгия греческого[1]. Он вчера телеграфировал королю Константину и умолял его не упускать случая для осуществления устремлений своей страны. Он прочитал мне эту телеграмму, она написана очень настойчиво [586] и решительно. Король ответил ему, что просит его повидать меня и сказать мне: "Грецию останавливает то обстоятельство, что она встречает отказ в своих требованиях территориальных гарантий. Она выступит, если ей будут даны эти гарантии на предмет мирного договора". Я отвечаю ему, что французское правительство затруднялось взять на себя обязательство, судьба которого не зависит от него. "Тогда принц заявляет мне, что он говорил с Делькассе, и последний сначала дал ему тот же ответ, что и я, но потом без особых возражений согласится на следующую формулировку: "Примкнув к Тройственному согласию, Греция заключает союз, в котором содержится сохранение в целости ее территории". "Таким образом, -- замечает принц, -- союзники не возьмут на себя никакого обязательства по отношению к Греции. Она одна будет толковать союз на свой лад". Я сказал, что Делькассе до сих пор не говорил мне об этой формулировке и что я нахожу ее двусмысленной.

 Возобновилась бомбардировка Дюнкирхена из дальнобойного орудия. Были убитые и раненые. А между тем, в сводке главной квартиры говорилось, что мы открыли местонахождение этого орудия и заставили его замолчать. Как же хотят после этого, чтобы гражданское население верило нашим военным сводкам? А ведь в войне народов общественное мнение -- немаловажная вещь. Совет министров требует от Мильерана, чтобы он обратил внимание высшего командования на опасность подобных ошибок.

 Сражение под Аррасом в конце концов не привело к значительному результату. Главная квартира сосредоточила сильные резервы в тылу 10-й армии. Она сделала значительные запасы снаряжения, она расположила тяжелую артиллерию в секторе по своему выбору, генерал Жоффр лично отправился в Дуллан руководить операциями. Первый день, воскресенье, прошел хорошо, но, несмотря на артиллерийскую подготовку, нам пришлось тяжелее, чем мы ожидали, особенно ожесточенный характер бой принял в ближайших окрестностях Арраса. Второй день, понедельник, прошел менее удовлетворительно. Сегодня вечером полковник Пенелон восторгается нашим тактическим успехом, но Жоффр [587] категорически предупреждал его не говорить мне о решительном стратегическом успехе. Кавалерия стоит наготове позади наших позиций и ринется вперед, если нам удастся прорвать фронт неприятеля. Но, очевидно, Жоффр потерял надежду проложить ей дорогу.

 Сенатор Эмиль Комб послал мне большое и милое письмо с приложением фотографических снимков, изображающих его с дочерьми в оборудованном им госпитале в Пон. Я послал ему подарки для раненых. Он восторженно благодарил меня. Он не из тех, которые слоняются по кулуарам парламента, распространяют катастрофические известия и создают панику.

 По поводу гибели "Лузитании" Клемансо распекает в "L'Homme enchainИ" президента Вильсона и заявляет, что его беспристрастие "проявилось прежде всего в выражении решпекта кайзеру".