Семидесятые. Записки максималиста - 648

12 июня.

Водоворот, который всегда казался мне в высшей степени чуждым и нежелательным, в конце концов, поглотил меня. Еще год назад я посмеивался над деятельностью Татьяны Великановой и даже раздражал ее своими колкостями, а сегодня я стал самым заправским деятелем. Теперь уже можно лепить на меня любые ярлыки (диссидент и пр.). После организации агентства я уже не могу сказать, что политическая деятельность — не мое дело. К сожалению, моё. Собственно, все это можно было предрекать. В общем виде я описывал этот процесс еще года полтора назад в «Управляемой науке», когда говорил, что у нас между властью и гражданами не остается свободного пространства. Власти либо всасывают гражданина, чтобы пользоваться им для своих надобностей и по своему усмотрению, либо отбрасывают его к барьеру политической борьбы. Это видно было и по судьбе Луки Войно-Ясенецкого и по судьбам нынешних ученых (Орлов, Турчин, Ходорович, Ковалев), которых силком делают диссидентами. Сами они в этом не признаются, но это не важно. Я и сам испытал на себе эту холодную отвратительную силу всасывания и еще более страшный момент отбрасывания. Обыск у меня и был объявлением войны, переход к борьбе с безнадежным, чаще всего для протестующего, исходом.

В частном виде, нынешняя моя ситуация возникла в результате взаимодействия моего характера и моих убеждений и характера власти. Я, пожалуй, пошел бы на тихое решение своей судьбы, на спокойный выезд по израильскому вызову. Но они слишком косны, бюрократичны, идиотичны. Они не умеют ничего делать без того, чтобы люди вокруг не страдали. Подполковник Николай Иванович из Кунцевского ОВИРа заметил почти с сочувствием, что я составил свои выездные документы «без хитрости». Но хитрости у меня действительно нет. А им нужна хитрость, иными словами, ложь, к которой они привыкли, в которой хотели бы перевозить всех нас. Теперь уже назад хода нет. Fifty fifty за тюрьму и за выезд. Конструкция жесткая. Но я и из жестоковыйных.