Семидесятые. Записки максималиста - 638

18 мая.

Четыре дня провели в Ленинграде. Очень отдохнули душой. Повидал Геню с семьей, маму, Яшу и других. Мама плоха. Худенькая маленькая старушка, качается как былинка. Глаза погасли, страдает и разговорами о близкой смерти заставляет страдать близких. На бледном лице явственные знаки умирания. Ее очень жалко, но от прежней нашей близости мало осталось. «Каждый умирает в одиночку». Она как-то отдалилась от наших земных каждодневных дел. И перейти эту трещину не удается. Может быть, следовало бы побыть с ней больше. Но как это ни горько, говорить уже не о чем. Мелочи быта ни ее, ни меня не занимают, а в свою тайную жизнь, что возникла в ней на пороге смерти, она меня не может ввести, или не хочет. Кажется, что стоишь на льдине, от которой откололся кусок. Черная разводина все шире, и уже нельзя ни остановить оторвавшуюся часть, ни перепрыгнуть.

Дара Давида Яковлевича, доброго, умного и благородного старика КГБ изгоняет из страны. Куда он поедет на пороге 70 лет? Лгуны торопят его, взяли документы, несмотря на то, что полвины полагающихся бумаг у него нет. Он утешает себя тем, что здесь ему остается только умереть, а там, может быть, он еще что-то напишет, издаст, что-то повидает.… Не знаю так ли, но Ленинград, духовная жизнь города, многое потеряет без этого милого и удивительного человечного человека.

Навестили Костю. Квартира не убрана, бедна, убога. Видели его быт: жена на работе, он небритый, лохматый, оборванный неумело греет кефир для сына. Ребенок очень спокойный, славный, но боюсь не заторможенность ли Костика в нем. Чем помочь этой родной мне ячейке — не знаю. Даже если бы имел деньги, ничего бы не смог для них сделать. А Костя плывет по течению. Куда-то доплывет…

Интересными были встречи с двумя русскими, желающими выехать из страны по политическим мотивам. Молодой художник Алексей с женой и двумя маленькими детьми ждет разрешения уже год. Прорывался дважды в американское посольство. Там старались помочь, но ничего не получается у них. Парень очень накален; на выезд по еврейскому вызову не соглашается. Нищета, сшибает трояки и пятерки. Жена в родильном доме. Застал его за стиркой, голого по пояс в разоренной нищей квартире. В. говорит, что эту семью, скорее всего не выпустят вообще.

Другой собеседник — кандидат экономических наук, мой ровесник. Через собственную науку дошел до отрицания сущего. Хочет выехать, а прежде заявить миру о своих открытиях. Показывал рукописи. В экономике и бумагах я его разбираться не стал, но для него самого предвижу тяжелые переживания и потрясения, которые неизвестно выдержит ли он. Его уже исключили из партии, но он не отступил от своего. Свет, открывшийся ему, требует выхода, он жаждет проповедовать. Чувство самосохранения странным образом ослаблено. В этом русском бьет явный ключ еврейской одержимости. И опять неведомо, что ему посоветовать, как помочь. Почти каждая встреча с такими вот прозревшими, начавшими думать, обретшими духовный смысл жизни заставляет задуматься: а к добру ли это? Зачем рождаться духу в духонепроницаемых стенах нашей тюрьмы? Обезьяна в зоопарке, став человеком, обречена на удесятерённые страдания. Почти все встречи в Ленинграде в той или иной степени возвращали к этой мысли. Гнет наш всероссийский там еще явственнее, страшнее.