Семидесятые. Записки максималиста - 622

[Без даты]

События последних дней не записывал — кончилась тетрадка. Между тем, именно теперь вхожу я в «полосу взрыва», когда уже не остается мне двух выходов, а лишь один, только один — уехать из этой страны. Я в этой ситуации одновременно и овца и пастух. Ибо сам подгоняю себя к обрыву, за которым, может быть и не смерть, но, во всяком случае, резкая, очень резкая перемена жизни. Ясно осознал: в этом мире я уже не просто не хочу оставаться, но физически не могу. Отвращение доходит до рвоты.

Утром, 28-го, еще лежа в постели, твердо решил выйти из Союза Писателей. Встал и принялся набрасывать телеграмму. Пригласил Юрия Дружникова встретиться в городе и обсудить этот шаг. Он сначала испугался, но очень скоро понял мое состояние и благословил. Вместе побывали мы у адвоката и с ней потолковали о вариантах дела. Человек опытный, адвокат сказала, что «дела» Ленинградского состряпать им (если, конечно, останутся в пределах закона) не удастся. Объяснила, что и как делать. Дал телеграмму, получил официальную копию, объехал нескольких друзей, которым показал текст (Л., Т., Т). Позвонил Лиле №2, передал текст телеграммы. Почувствовал, однако, что в таком виде для посторонних телеграмма звучит невразумительно: надо дать к ней комментарий.

На следующий день, 29-го, Юра Дружников предложил прокатиться по Подмосковью. Поехали с женой в Гжель за тамошней посудой. Но, думаю, что Ю. придумал все это, чтобы подбодрить меня, отвлечь от разрастающегося конфликта. Целый день ездили по грязным деревням и заводским поселкам. Убожества. Пьяные. Много. Явное ощущение распада крестьянства. Люди, которых мы видели, никакие не крестьяне и не рабочие — мещанство низшего разряда. Жирные, самодовольные продавщицы магазинов — хозяева жизни. Но главное воспоминание — затрудненность дорог, дворов, домов, даже фабрик мимо которых ехали. С погодой повезло. Вернулись утомленные, но как бы отдалившись от городских дел. Вечером приезжали две мои одноклассницы по Вологде: Лена Крайнева и Головошкина (Исакова). Головошкину не видел лет 38. Милые, старые женщины, труженицы, у которых все в прошлом, а прошлого, собственно, никакого и не было. Больные старые мужья, много забот, труда, и текущая между пальцев жизнь провинциалок. Мои дела, мои планы вызвали у них почтительный испуг, сострадание, но мы так сильно разошлись за четыре десятилетия, что они даже понять не могут, зачем это я поднимаю волну. К тому же они никогда не были ни людьми духовной жизни, ни гонимыми евреями. Их беды — обычные беды людей, которые хотели бы жить более интересно, обеспеченно, а не получается. Добрые, но духовно не развившиеся школьные мои девочки.

30-го утром начал писать пояснение к своей телеграмме. Показал Л. и др. Послал в «Литературную газету». Общая обстановка очень обострена. Неудача Гос. Секретаря [США? — слово пропущено] в Москве. Жесткий тон газет. Громыко по телевизору дает интервью иностранным журналистам и на своем плохом русском языке талдычит: «Мы в Америке не нуждаемся… Мы никому не позволим….» Может показаться, что дело пахнет порохом, но скорее всего никаким порохом не пахнет, а просто воняет склокой наверху. Те, что предпочитают «пужать» и Брежнева заставляют делать грозный вид, хотя по возрасту и по положению ему самому куда предпочтительнее было бы вести мирную политику. Бум нужен другим (военным? КГБ?), которые давят на него. А в общем-то старая российская песня: русский медведь (ноблес оближ) должон время от временя рявкать — такова его физиология историческая. Ибо велик и оттого самодоволен.

Слыхал, что А.И. создает издательство для выпуска книг по русской истории, каковая за последние 150 лет постоянно искажалась то позитивистами начала XIX в., то империалистами начала XX в., то коммунистами. А теперь он, А.И., создаст подлинную историографию и на христианской (православной) основе. Позиция издателя опять предполагается жесткой, твердой, нерушимой. Опять она — мать Россия — с извечной своей розгой, хотя и в облике великого писателя… Ох-ох-онюшки…