Семидесятые. Записки максималиста - 619

18 марта.

Еще одно впечатление от Homo soveticus. С доктором хим. наук Юрием Фиалковым мы не виделись с июля прошлого года. Киевлянин, одаренный ученый и автор популярных (неплохих) книг, издаваемых в Детиздате, он частенько заезжал прежде к нам, а мы однажды провели три дня в Киеве, пользуясь добытой им гостиницей.

Летом прошлого года, расставаясь, Юра обещал приехать снова, чтобы помочь мне в работе над «Управляемой наукой». И исчез. Оказывается, был в Москве в сентябре, декабре, но услышав о наших бедах, побоялся звонить. На этот раз его приход был обставлен всеми возможными предосторожностями: позвонил, (подошла Лиля), попросил меня и когда я взял в руки трубку, он положил свою трубку на рычаг. Все это для того, как он потом объяснял, чтобы не называть по телефону свое имя. Через полчаса он приехал к нам взвинченный, мятущийся, как человек, позволивший себе крайне рискованное предприятие. В общем-то, ничего сверхъестественного с Ю.Ф. не происходит. Его правда не утверждают зав. кафедрой политехникума, которой он руководит вот уже три года, но — и только. Дочь учится в университете, он выпускает книги и вообще — полезный (государственный) еврей в полном смысле этого слова.

Нервозность и еле подавляемый страх его очень тяжело повлиял на Лилю. Она потом говорила, что от его нервозности у нее разболелась голова. Юра очень скоро уехал, но в [слово пропущено] к своему душевному состоянию рассказал эпизод с членом-корр. АН СССР Александром Ильичом Бродским (1895-1969 гг.). Бродский, крупный физико-химик (чл.-кор. АН СССР с 1943 г.) работал в Киеве, когда туда по приглашению властей приехал французский комиссар по атомной энергии Мишель Чайсинский (очевидно в нач.50-х гг.). На чистейшем русском языке Чайсинский (он окончил гимназию в Тульчине в 1916 г.) прочитал в Академии лекцию по проблемам атомной энергетики, а вечером из гостиницы позвонил Бродскому, попросил разрешения навестить его и выразить свои добрые чувства М.М. Бродской. Бродский был феноменально труслив, т.к. кроме прочего работал с расщепляющимися материалами и был сверхзасекречен. Отказать Чайсинскому он не мог, но утром помчался в иностранный отдел АН (КГБ) и сообщил о предстоящем приходе Чайсинского. На него орали и топали ногами, его оскорбляли, ему угрожали — как он смел соглашаться на такую встречу. Но, в конце концов, был выработан план, по которому из ресторана на квартиру к профессору Бродскому вместе с продуктами и угощениями прибыла бригада лакеев из ресторана «Интурист». Вечер прошел как нельзя лучше, лакеи во фраках подавали и принимали блюда так, как будто только этим всю жизнь и занимались (а может быть, они и были лакеями по сути своей). Мсье Чайсинский остался очень доволен и, очевидно, рассказывал потом во Франции, как любезно его встречали и какие добрые люди живут в России. А профессору Бродскому две недели спустя ресторан прислал счет на 800 рублей (старых). Александр Ильич охотно заплатил эту сумму, хотя близким друзьям и говорил впоследствии: «Я не думал, что у них такая высокая почасовая оплата»

История с членом-корр. АН СССР Бродским напомнила мне другую ситуацию того же рода, произошедшую в Одессе в 40-х годах. Туда приехал из США Салман Ваксман. Когда-то он учился тут и пожелал встретиться со своими товарищами по гимназии. Он позвонил одному из них и предложил вместе побеседовать в домашней обстановке. Товарищи эти, уже не молодые врачи, инженеры, чиновники приняли предложение. Естественно хозяин дома заявил о предстоящем обеде КГБ. Его успокоили: можете собираться, мы пришлем своего человека. Одноклассники собрались, долго не начинали обед, ожидая посланца властей, но никто не пришел. Ваксман, ничего не замечая, весело болтал, но остальные сидели как на иголках. Каждый подозревал друг друга в том, что тот доносчик. Больше никогда эти гимназические товарищи друг с другом не встречались (рассказал в 60-е годы И.Г.Шиллер)