Семидесятые. Записки максималиста - 365

13 - 19 июня.

Новосибирск. Новосибирск не понравился: от четко распланированных пустынных проспектов, от черно-серых бетонных громад несет холодом, неуютно. Тяжелая серая черепаха оперного театра, придавленная куполом-панцирем, символизирует характер города, насчитывающего миллион триста тысяч человеческих душ. Новосибирск — город-фурункул. Он возник, потому что нужен был как железнодорожный центр на транссибирской магистрали, потом как уделенный от фронта очаг военной промышленности. Город не складывался по законам естественного развития. Эвакуация военных лет сразу раздула его, превратив в индустриальный центр. Как центр научный он тоже возник по команде, после того как переселили сюда, в Академгородок, некоторое количество академиков и член-корров. Сейчас добавляют сюда некоторое количество чиновников-агрономов (Сибирский филиал ВАСХНИЛ) и чиновников-врачей (Сибирское отделение Академии медицинских наук). Приезжие составляют основную массу горожан. И то ли из-за этого, то ли из-за чего-то другого, но те два десятка людей, с которыми я успел поговорить, показались мне в чем-то едины: они были суховаты, равнодушны, хотели казаться слишком занятыми. Я видел мало улыбок и в отношениях с людьми ощущал какую-то напряженность.

Сибирский филиал Академии медицинских наук, куда я приехал, расположен в самом центре, в страшноватого вида кирпичном неоштукатуренном здании. Внутри — как бы продолжение внешнего интерьера: холодные бетонные лестницы, унылые пыльные коридоры. На дверях начальственных кабинетов — слишком большие черные доски из стекла с перечислением должностей и званий хозяина кабинета.

Главная задача этого учреждения — изучать адаптацию человека. Проблема эта меня тоже интересует. Она — как бы вторая сторона проблемы адаптогенов, лекарств Лазарева и Брехмана.

Делаю попытки вступить в контакты с молодыми зав. лабораториями, но эти тридцатитрех-тридцатипятилетние парни беседовать с литератором отказываются: на беседу надо получить разрешение начальства. Звоню одному из трех вице-президентов. Он иркутянин и живет со мной в одной гостинице. Рослый, с изрядным брюшком, седеющий профессор, в котором без труда угадывается отставной полковник медицинской службы, явился ко мне в номер часов в одиннадцать вечера. Явился после банкета в сильном помрачении духа. Прямо с порога сей вице-президент и заведующий кафедрой заявил пьяным голосом, что книг он художественных не читает, потому что некогда. Про это он мог бы не объяснять: духовное богатство профессора с головой выдавала его казарменно-госпитальная лексика, маловразумительные его речи. Смысл речей сводился, в конечном счете, к тому, что они тут под руководством президента Сибирского филиала АМН Казначеева, борются за Большую Сибирскую Науку. Но кто-то эту БСН не любит, даже ненавидит, и из-за этого приходится им вести жестокие бои. Что это за Сибирская Наука и чем отличается она от науки, скажем, фламандской или индонезийской, мой собеседник растолковать не мог, но настаивал на том, то сибирская наука не великой быть не может. Я спорить не стал: профессор Константин Рафаилович Седов — не первый и не последний человек на Руси, которому географические просторы наши сами по себе представляются источником мощи, мудрости и величия.

Второй вице-президент, с которым встретился я на другой день, был трезв, но произнес ту же фразу: художественно литературой по занятости своей не балуется. Ростом и объемом второй показался мне еще крупнее первого. Особенно велика его голова с покатым лысеющим черепом и тяжелой челюстью. Черные блестящие глаза таят в глубине откровенную угрозу. Когда второй улыбается (и вице-президенты порой улыбаются), можно увидеть во рту у него множество здоровых, крепких и почему-то очень острых зубов. Михаил Алексеевич Собакин относится к людям в точном соответствии со своим прозвищем. Правда, в облике его — больше волчьего, чем собачьего. Второй вице-президент сказал, что как директор института он ведет жестокую борьбу со своими сотрудниками (опять борьба!). Прежде институт этот находился в составе Академии наук СССР и сотрудники привыкли заниматься просто познавательными исследованиями, привыкли работать, не думая о задачах медицины. Теперь директор Собакин «перестраивает мозги» своих подчиненных, переориентирует их на практические медицинские исследования. Чтобы добиться своего, Собакин ломает, и будет ломать, корчует и будет корчевать безжалостно.

…В дороге перечитал «Мастера и Маргариту», и Собакин с его клыками и наклонностью к корчеванию показался мне довольно точной копией Азазелло. Открыв двери в приемную президента Сибирского Филиала АМН, я смог убедиться, что Собакин-Азазелло — не единственное лицо из булгаковской фантазии, которое нашло приют в сибирском городе. Из-за секретарского стола мне навстречу поднялась — ну да, ну да, конечно же, она, Гела! Правда, здесь, в Новосибирске, обольстительную красавицу звали Галя. Галина Ивановна, но это, несомненно, была булгаковская героиня. Я сразу ее узнал по сильно накрашенным, лживым, чуть косящим глазам, пышной яркожелтой прическе, а главное — по абсолютной ее наготе. То есть Галина Ивановна, конечно, была одета — светлоголубой костюм плотно облегал ее многообещающее тело, но всем своим видом, каждым своим жестом Гела-Галя давала окружающим понять, что никакого костюма на ней нет, а так только видимость одна.

« — Влаиль Петрович вас сейчас примет», — пропела она низким красивым голосом и повела явно голым плечом.

Влаиль Петрович?! Жизнь просто бесстыдно подражала роману! Позднее я узнал, что очень партийная мама Казначеева совсем не случайно придумала для своего родившегося в 1924 году сына это никогда раньше не существовавшее имя. Уж не с Воландом ли мне предстоит встретиться?

Нет, академик В.П.Казначеев на Воланда не походит. Передо мной мужчина чуть ниже среднего роста, очень неопределенной наружности, в неопределенного цвета костюме. Очки с каким-то особенно упорным световым бликом не позволяют разглядеть его глаза. Говорит он подчеркнуто тихо и совсем как будто не имеет примет. Впрочем, одна примета все-таки есть: это решительно выдвинутый вперед подбородок. Подбородок этот стоит, как обрыв, как скала над океаном, как несокрушимый символ воли и решительности своего владельца. Первый разговор наш был, однако, краток. Президент сказал только, что современному ученому, если он хочет добиться торжества своих идей, приходится изображать собой айсберг: над поверхностью, для обозрения, должен он обнаруживать лишь малую часть своих идей и своего таланта. Ибо противники непременно постараются изничтожить, расстрелять все то, что будет торчать над уровнем воды (читай: над уровнем посредственности).

Так, в первую же минуту профессор Казначеев дал мне понять, что он переполнен великими идеями, но враги (опять враги!) только и думают, как бы его, Казначеева, идеи изничтожить. Кто эти заклятые враги прогресса, Влаиль Петрович мне не объяснил, но пригласил назавтра утром приехать к нему домой для более серьезного разговора.

Когда я вышел в приемную, Гелы не было. Дверь в кабинете напротив стояла открытой настежь. Я заглянул туда. Склонившись над столом, там сидел некто с крупной круглой головой и круглыми плечами. Был ли то человек или кот, я так и не установил. Большая черная доска на дверях указывала, что кабинет принадлежит Вадиму Петровичу Лозовому, третьему вице-президенту Сибирской академии медицинских наук.

…Президент живет в 30 километрах от Новосибирска, в так называемом Академгородке. В соответствии со своим высоким положением занимают они с женой шестикомнатный коттедж. Солнечным июньским утром подхожу к этому святилищу. В комнатах смесь Александровской красного дерева мебели с современной полированной фанерой. По стенам безвкусные писанные маслом картины, почему-то рапира, в шкафах и ни полках мельтешит бронзовая комиссионщина. Есть и полки с книгами, но, как и его помощники, президент признается, что ничего не читает, кроме специальных статей. Исключение делается для поэзии. «Кто ваш любимый современный поэт?» — «Роберт Рождественский». Президент приказывает жене принести «ту папку». В папке оказывается довольно толстая пачка доморощенных стихов. Стишки с потугой на философию: береза, которая прежде защищала своей белой грудью молодые деревца, а теперь, отдав им все, рухнула на погосте; ребенок лежит в постели, укрывшись с головой, в щелочку глядит он на то, что происходит вокруг, так точно и Человек на земле, укрытый небом, глядит «через звезду» в космос. Любимые образы поэта-академика — Мать-родина, Космос, Человечество и прочие возвышенные материи. Все это присутствует в стишках очень густо и призвано выражать высокие душевные порывы президентской души. Папку со стихами уносят, и начинается монолог. Президент вещает. Снова слышу о просторах Сибири, о богатствах несметных края, о будущем. И вдруг перескок: Сибирь — кирпич в фундаменте страны, кирпич, на который опирается, на который давит громада Европейской части страны. Европейская Россий живет за счет Сибири. А что дают взамен рабочему новосибирского, к примеру, завода, который дает продукции от 6 до 12 рублей в день? Полуголодный паек!... Уголь, металлы, нефть, газ — откачиваются из Сибири. А что взамен?..

Я с изумлением слушал этот монолог, который бы сделал бы честь самому завзятому украинскому или узбекскому националисту. Впрочем, в устах русских людей слышать подобные речи приходится все чаще и чаще. О том же говорил минувшей зимой в Центральном Доме литератора председатель Дальневосточного научного центра, член-корр. АН СССР А.П. Капица (см. 27.12.73). Время от времени жалобы на гнет колониализма проскальзывают и в речах секретарей сибирских и дальневосточных обкомов и крайкомов. Однако едва я заметил академику Казначееву, что затронутая им проблема носит не столько медико-биологический характер, как он тут же метнулся в сторону: «Политикой мы не занимаемся». И тут же перескочил на «социальный заказ»: надо помочь трудовому человеку Сибири сохранить трудоспособность и здоровье. И снова в речи его возникли надчеловеческие категории: космос, атмосфера, миллиарды рублей. «Займетесь ли вы облегчением и улучшением условий труда в шахтах и на заводах? Станете ли заниматься улучшением среды обитания, очисткой внешней среды?» — «Нет, нет, это простые проблемы, их разрешат и без нас. Но вот приспособление человека, выходящего в космос — это серьезно, это трудно, над этим надо работать».

Как и при чтении казначеевских стихов, у меня возникло недоверие. Что-то параноидальное чудилось в этом скромненьком, с молочными серо-голубыми глазками президенте провинциальной академии. Параноидальное и самодовольное. Нет, конечно, не Воланд сидел передо мной в своей серой скромной рубашечке, на фоне купленной в комиссионных магазинах мебели. Не Воланд, а скорее Лысенко, маленький провинциальный Лысенко с присущей этой породе гигантоманией. Тот обольщал вождей обещаниями будущих благ. Этот тоже обещает многое, но, кроме того, и угрожает опасностями, которые обрушатся на мир, если не прибегнуть к его, Лысенко-Казначеевским программам, идеям, решениям.

Очевидно, я не единственный, кому посулы и угрозы Казначеева кажутся подозрительными. Когда на следующий день я начал беседовать с молодыми врачами и биологами, сотрудниками лабораторий академии, многие из них назвали планы президента блефом. Хирург, кандидат медицинских наук Вадим Турчинский и доктор наук, физиолог Владимир Хаскин убеждены, что адаптация человека в трудных условиях сибирского севера (этим призвана заниматься вновь созданная в Новосибирске Академия медицинских наук) вообще не возникает. В жестких условиях полярных городов, на нефтяных и алмазных разработках, на полярных зимовках происходит не адаптация, а перенапряжение систем человеческого организма. А еще один мой собеседник сказал, что проблема адаптации человека, поднимаемая под громкие фанфары, понадобилась Казначееву и его ближним только как рычаг для создания академии. Удалось дознаться также, что за годы своего существования Сибирский филиал АКН ничего ценного по теме адаптации не создал. Было много совещаний, вычерчено немало схем координации, организации, управления. Схемы эти размножены и, как иконы, висят в каждом кабинете АМН. И — только Сибирская АМН пожирает ежегодно 47 млн. рублей.

Между тем здоровье приезжего населения Севера действительно находится в опасности. За последние 7-8 лет на Север въехало 15 миллионов человек и столько же выехало. Такая текучесть связана не только с тяготами климатическими, недостатком фруктов и овощей, но и с жестокой эксплуатацией, которой инженеры, техники и рабочие подвергаются, например, в цехах Норильских металлургических заводов и в нефтедобывающих районах Тюменской области. В Норильске администрация восполняет недостаток рабочих перенапряжением сил тех, кто еще не уехал в цехах норильских заводов концентрация ядовитых газов во много раз превосходит допустимые нормы. Средний возраст населения европейской части страны — 50-60 лет, в Сибири и на Дальнем Востоке средний возраст — 32-33 года. Казалось бы, столь молодое население должно отличаться завидным здоровьем. Между тем количество больных, например, в Тюменской области (на 1000 чел.) значительно выше, чем в любой области РСФСР. На Севере много ангин, ревматизма, бруцеллёза, туберкулёза. Громадное число людей в бассейне Оби и Иртыша страдает гельминтозами (эписторхоз). В Норильске масса жителей страдает болезнями сердечно-сосудистой системы, много больных годами страдают неспецифическим воспалением легких. Растет число психических заболеваний. Уровень хронических заболеваний возрастает в этом районе с каждым годом. Работа на предприятиях Севера так разрушает здоровье, то, уходя на пенсию и поселившись под Москвой или в Краснодарском крае, недавние сибиряки, как правило, через год-два погибают. По-прежнему вымирают малые народности Севера. Чем же заняты ученые-медики? Ездят в экспедиции, изучая генетический фонд вымирающих народцев Алтая и Таймыра; обследуют здоровье небольших групп населения в Норильске и других местах, фантазируют на тему о всеобщей и обязательной диспансеризации всего населения с помощью каких-то хитрых карт и электронно-вычислительных машин. Кое-где кое-кто экспериментирует на животных. Это наиболее серьезные исследования. А в целом деятельность Сибирского филиала АМН представляется деятельностью шайки обманщиков и казнокрадов.