Семидесятые. Записки максималиста - 330

4 апреля.

Я додумал, наконец, думу о Николае Вавилове. Беда и вина его состояли в том, что науку, ее достижения ставил он выше достижений нравственных. Он не понимал, что любое отдельное научное открытие и все открытия вместе взятые не решают проблем личного и общественного процесса; что наука может обернуться не только добром, но и злом. Он был человеком своего времени и страны, а люди 20-30-х годов фетишизировали науку. Роковая роль Ферми: «А-бомба? Интересная физика». Лишь немногие — физик Сциллард, физиолог Шеррингтон — поняли еще тогда опасность неуправляемой науки. Один обратился к научной общественности с призывом остановить развитие ядерной физики, второй — сам устранился от исследований в области психики, увидев опасность таких поисков. Вавилов не только считал благом все плоды науки, но и готов был пожертвовать ради нее нравственными принципами. Сначала он отдавал этому чудовищу только свои личные принципа (фотографировал крепости на границе Индии и Афганистана, 1924 г.), а потом в ход пошли и принципы самой науки, когда непроверенные домыслы Лысенко стали возноситься до небес. В этом была и практика, и стратегия, но все-таки Николай Иванович считал, что перед ним ученый с подлинно научными идеями. И эта научность Лысенко его гипнотизировала. Гибель Вавилова — прямое следствие отдачи нравственности на растерзание науке, наука же обернулась в руках Сталина и Берии политикой.