Семидесятые. Записки максималиста - 294

4 декабря.

На пороге Дня Конституции я отправился осуществлять свои права гражданина на свободу передвижения. Это означало, что я пошел в Иностранную комиссию Союза писателей СССР с приглашением от директора Хавкинского института в Бомбее (Индия) и с просьбой выпустить меня из страны на 5-7 дней на 75-летие этого самого института. То обстоятельство, что я написал когда-то две книги об уроженце России, всемирно известном бактериологе и филантропе Владимире Хавкине не раз уже доставляло мне малоприятные минуты. Сразу же после выхода книги «Судьба доктора Хавкина» (1963) главного редактора вызывали в ЦК: там был получен донос о том, что Хавкин — сионист. Был выговор издателям и выражение антипатии автору. Потом, когда я писал уже роман «Пять дней одной жизни», я снова получил по зубам (1964 год). Главный редактор издательства «Детская литература» отечески указал мне, что в книге слишком много героев с еврейскими фамилиями. Мне было предложено произвести «усекновение». В 1971 году — новая встряска: приезд в Москву из США Эдит Луцкер и целая эпопея по поводу отнятых у нее моих архивных материалов о Хавкине. В сентябре 1973-го Пастеровский институт в Париже пригласил меня на церемонию открытия мемориальной доски в честь Хавкина и опять — отказ в Иностранной комиссии. «Разве можно оформить зарубежную поездку за месяц? Пусть они присылают вам приглашение заранее, месяца за три». Обычная отговорка чиновников, которые не желают выпускать заграницу никого, кроме «своих людей». Поездка заграницу — средство поощрения, а поощрять следует только «близких», т.е. опять-таки чиновников. Таков закон. И вот я снова, со своей многократно битой рожей, являюсь в приемную иностранной комиссии СП СССР, что под правым боком у бронзового Льва Толстого в бывшем особняке князей Ростовых. Жду в приемной председателя комиссии более часа. Наконец, допускают. Николай Трофимович Федоренко приносит миллион извинений: дела, дела. Это уже новый тип кабинетного человека, не тупая морда сталинского или хрущевского чиновника. Николай Трофимович изящен, на вид даже интеллигентен, член-корр. Академии наук СССР по части китайской литературы, дипломат, много лет сидевший в нашем посольстве в Китае. Сейчас он руководит журналом «Иностранная литература» и сочиняет на страницах своего журнала довольно интересные статейки про эту самую китайскую древнюю литературу. Но главная ипостась Николая Трофимовича, конечно, бюрократическая. Без этого не быть бы ему ни член-корром и ни чем иным. Он внимательно читает мое письмо, где я объясняю, кто такой Хавкин и почему меня зовут в Индию. Потом вскидывает в раздумье благородно седую голову. Да, да, он полностью за эту поездку. Но вот вопрос — как это устроить… «А вы с такой-то сотрудницей не говорили?». Нет, я ни с кем не говорил, и говорить не стану. Прошу его самого решить, чему быть и чему не бывать. Федоренко вызывает сотрудницу. Прочитав письмо, она напоминает шефу, что «в этом году план по контактам с Индией уже выполнен». — «А на будущий год?» — спрашивает он. «Но ведь в Бомбее Поповскому надо быть 14 января, — возражает сотрудница, — за 14 дней мы не успеем оформить документы». Они еще некоторое время препираются. Очевидно, таковы правила игры. Шеф — за, она выражает сомнение. В конце концов, сотрудница просит, чтобы свое распоряжение начальник зафиксировал на моем письме собственноручно. Федоренко делает вид, что не хочет ничего писать. Но потом, походя, ставит на моем прошении ни к чему не обязывающую его надпись «Для принятия мер». Мы выходим с сотрудницей (ее фамилия Солганик) в вестибюль, и она с сомнением говорит мне: «Едва ли из этого что-нибудь получится. Я позвоню вам». И с этой многообещающей фразой в ухе я ухожу из стен иностранной комиссии навстречу Льву Толстому, навстречу Дню Сталинской Конституции…