Сергей Яблоновский.
"Студия Художественного театра", "Потоп" Г. Бергера
Когда сдвинулся занавес после первого акта этой пьесы, я подумал:
-- Вчера около меня были люди, видевшие "Потоп" на генеральной репетиции. Как могли они не говорить восторженно о том, что птенцы МХТ вновь совершили великолепный подъем в поднебесье. Как могли они хладнокровно что-то упоминать о недочетах исполнения.
Потом я подумал:
-- Какое волшебное дитя эта Студия Художественного театра. Родиться и сразу начать совершать сказочные подвиги. Приковать всеобщее внимание, восхищать, радовать, чувствовать на своей голове венок, который так долго и большей частью напрасно ждут другие художники.
Полагаю, что после первого акта "Потопа" не один я, а большинство,-- если не все,-- думали эту же думу.
То, что происходило на сцене, было чудесно. И декорация, представляющая внутренность американского бара (настоящего, американского, так как действие происходит в Америке), и его завсегдатаи.
Среди них, с первого появления на сцене приковал к себе внимание г. Чехов. До сих пор г. Чехов играл в Студии несколько ролей, чуть ли не все старческие. Играл он хорошо, но мне казалось, что в отношении к молодому актеру со стороны прессы есть некоторое доброжелательное пристрастие: казалось, что нашей исключительной любви к большому Антону Павловичу Чехову хватает, чтобы отблеском ее озарить и его племянника, только обещающего быть большим, Михаила Чехова.
Но вот смотрел я Чехова в роли Фрэзера и весь вечер восхищался. Какой чудесный образ! Облезлый, разорившийся биржевой делец, содержатель притона, наглый и трусливо-трогательный мерзавец, считающий мерзавцами всех людей,-- Чехов создал этого человека совсем не теми приемами, которые преемственно выработала для изображения этого типа сцена.
Его интонации, позы, движения были так свежи, серьезно-комически. Он так полно влез в шкуру своего героя, что оставалось только не спускать глаз и радоваться. А кроме этого прекрасного Фрэзера был прекрасный адвокат О'Нейль -- г. Хмара, очень хороший биржевой делец -- г. Гейрот, и так же хороши были хозяин и слуга бара, и случайно забредшие в бар безработный актер и голодный изобретатель (г.г. Суш-кевич, Смышляев, Бондарев и Лазарев).
Это был не театр, а жизнь (это было бы весьма рискованной похвалой, если бы я не указывал этим только на отсутствие созданных театром шаблонов).
А самое действие этого акта заключается в том, что этих завсегдатаев бара, враждующих между собой, застигает страшное несчастье; одно из тех обычных в Америке наводнений, которые уничтожают целые города, чуть не штаты.
Стихийное бедствие надвигается. Настроение жути растет -- спасения нет. Запершиеся в подвале люди заперлись, насколько было возможно, и ждут смерти.
Как видите, театр ужасов. Но артисты внесли сюда жизнь, психологию, высшую простоту искусства.
После окончания акта подумалось еще:
-- А что, если бы этим и кончить? Пока великолепно, а что будет дальше -- неизвестно.
Опасения дальнейшего в значительной степени оправдались.
Второй акт -- все еще ожидание гибели. Люди хотят потопить панический ужас в веселье,-- создают пир во время чумы. Расчетливый хозяин льет, как воду, шампанское. Враждовавшие начинают перед лицом гибели сознавать тщетность вражды, необходимость общей любви. Тут и страничка романа: в бар забрела Лицци, погибшее, но милое создание, которую когда-то любил Вир.
Сейчас Вир должен жениться на миллионах, но надвинувшаяся катастрофа снова бросает их в объятья друг друга... Люди просветлели; говорят большие, но довольно шаблонные слова о всеобщей любви.
Начинает чувствоваться схематичность пьесы -- становится очевидным, что катастрофа минует и "альтруисты на несколько часов" снова превратятся в маленьких злых людишек.
Это со стороны пьесы. Со стороны исполнения второй акт тоже производит меньшее впечатление. Может быть, виноват автор: нельзя два длинных акта держать в напряжении ожидания. Только финал этого акта, когда гаснет электричество, и запертые люди в полумраке свечей пляшут танец веселья и отчаяния, снова поднимает настроение.
Третий акт, как по-писаному,-- и очень схематически,-- оправдывает догадку зрителя. Вода спала, животные, сделавшиеся на короткий срок людьми, снова обратились в животных.
Недостаточная художественность пьесы понизила и художественную ценность исполнения, но в нем было все-таки так много прекрасного, и здесь особенно хорош, безусловно хорош, все время хорош был г. Чехов.
Хотелось бы только, чтобы рожденный художественниками прекрасный театр гораздо строже относился к репертуару.
"Русское слово",
1915, 15 декабря.
Свободное копирование
