Шестого июля мне предстояло идти в район 35-й пехотной дивизии. Собрание было назначено на восемь утра. Но уже часа в три наша деревня подверглась ожесточенному артиллерийскому обстрелу. Снаряды рвались около самой хаты, занимаемой комитетом. Пришлось наспех одеться и укрыться в убежище.
Обстрел продолжался несколько часов. По выходе из убежища я увидел, что половина деревни сгорела. Стрельба продолжалась по линии окопов. Австрийцы вели ожесточенную бомбардировку по всему фронту. Были слышны разрывы снарядов на позициях правее нашего полка.
Идти в 35-ю дивизию было поздно, и часов в одиннадцать я решил отправиться в полковую канцелярию своего полка, чтобы получить пересланное туда из обоза жалованье. Поднявшись в гору, я увидел картину артиллерийского обстрела наших позиций, над которыми далеко вправо были видны огромные клубы дыма и пыли. Наша артиллерия отвечала австрийцам. Не пройдя и половины пути до деревушки, где расположена канцелярия, я увидел скачущего мне навстречу ординарца.
-- Поручик, наши оставили деревню!
-- Как -- оставили?
-- Еще часа полтора назад обоз выехал по направлению к Тарнополю. Австрийцы прорвали фронт.
-- Прорвали? Где?
-- Около Манаюва. Захватили Олегов. Тридцать пятая дивизия спешно отошла.
Я повернул назад, в деревню, но оттуда уже выезжал штаб дивизии. Бросился к своей хате, надеясь пристроить вещи и библиотеку на какую-нибудь подводу дивизионного обоза. Моя повозка накануне была отправлена с Лукашиным за фуражом, и нельзя было рассчитывать на ее скорое возвращение.
В хате застал Панкова, спешно увязывающего книги.
-- Куда же мы их положим?
-- Я тоже думаю -- куда? Может, на себе дотащим.
-- Да куда же на себе? У меня чемодан еще. Знаешь, Панков, бери переписку, а остальное, будем живы, -- наживем.
Мимо окон замелькали повозки нашего перевязочного отряда.
Бросив чемодан на одну из санитарных повозок, я подошел к Блюму. Он разговаривал по полевому телефону с позицией, где в это время находился Соболев. [323]
-- Все уходят, -- говорил Блюм. -- Я на всякий случай перевязочный отряд тоже свернул и выслал из деревни. Какие будут распоряжения?
Соболев ему ответил, что об отступлении приказа у него нет, и он считает всю эту панику напрасной.
-- Штаб дивизии уже выехал, -- доложил ему Блюм. -- Думаю, вас просто забыли известить. Блюм бросил трубку:
-- Вы знаете, что произошло?
-- Ничего не знаю. Говорят, прорван фронт где-то около Манаюва и уже взят Олеюв. Я слышал это от полкового ординарца.
-- Я тоже ничего не знаю. Штаб дивизии снялся. Музеуса нет. Он вызван в штаб корпуса, и вот без него такая катавасия. Попробую все-таки еще раз спросить Соболева. -- Блюм опять нажал кнопку телефона, но никто не отвечал. -- Ну, значит, телефон или перебили, или снимают. Поедемте!
-- А на чем?
Блюм ударил себя ладонью по лбу.
-- А ведь ехать-то действительно не на чем! Отряд отправил, а мой денщик вчера уехал, кажется, с вашим Ларкиным в обоз за фуражом. -- Он посмотрел на свои пожитки. -- Ну, черт с ним, пускай и самовар тут остается!
Блюм захватил с собой только маленький саквояжик, и мы бросились догонять перевязочный пункт. Догнали его уже в конце деревни, где начиналось небольшое болото. У моста через речку получилась пробка, потому как каждая из повозок стремилась выбраться из деревни первой.
Объехать мостки не представлялось возможным: по сторонам было хотя и небольшое, но топкое болотце, через которое не только нельзя проехать на лошади, но и пройти пешему.
Тяжелая брань висела в воздухе.
-- Чего там передние канителят? -- кричали сзади. -- Австрийцу, что ли, сдаваться хотят?
А передние не могли выбраться с мостков, так как несколько повозок, въехавшие одновременно, накрепко сцепились друг с другом.
Мы с Блюмом протискались вперед. На мостках оказалась повозка с вещами Блюма, которой правил его денщик Ерохин.
-- Ерохин, чего ты тут путаешься? -- в сердцах крикнул Блюм.
-- Владимир Иванович, никак не отцеплюсь!
-- Так к черту колеса, руби их!
-- А как же дальше-то без колес ехать?
-- Починишь!
-- А когда чинить?
-- Ну, не болван ли ты, Ерохин? Сколько времени стоишь на мосту!
-- Почитай, час целый. [324]
-- За час можно новые колеса сделать!
-- Подите-ка сделайте. А ежели еще ось сломают, куда дальше тронешься? Ну, ты! -- крикнул Ерохин на лошадь, изрядно постегивая ее кнутом.
Лошадь дернула, но повозка осталась на месте.
-- Эх, Ерохин, Ерохин, чудак ты! Вместо того чтобы ругаться, -- обратился Блюм к сопровождавшим повозки обозным солдатам, -- вы бы подняли одну повозку на руки и расцепились.
-- А ведь правду доктор-то говорит!
Несколько человек обозников подошли к застрявшим повозкам, подняли одну вверх. Лошади почувствовали облегчение, тронулись вперед, и повозки легко выкатились на другой берег. Ожидавшие в пробке с гиком погнали свои повозки вперед.
-- Тише, тише! -- кричал на них Блюм. -- Опять, черти, застрянете. По очереди переезжайте!
Серьезный тон Блюма подействовал отрезвляюще. Прежде чем въехать на мост, обозники слезали со своих повозок, бережно брали под уздцы лошадь и потихоньку переходили мосток. Мы в течение двадцати минут стояли около моста, помогая обозникам переезжать без паники и затора, а затем отправились пешком вслед за повозками.
На пути попалась небольшая деревушка, в садах которой были сложены запасы артиллерийских снарядов.
-- Интересно, что со снарядами будут делать? -- обратился ко мне Блюм.
-- Давайте спросим у артиллеристов.
Мы подошли к группе солдат, охранявших запасы.
-- Вы знаете, -- обратился к ним Блюм, -- что армия отступает?
-- Никак нет.
-- Разве у вас нет телефона?
-- Телефон-то есть, да он не работает.
-- Отступают, -- сказал Блюм. -- Вам тоже надо уходить.
-- А со снарядами как?
-- У вас же должны быть какие-нибудь инструкции, что делать со снарядами, если отступают.
-- Инструкции нет. Распоряжение было, что в случае отступления -- взрывать.
-- Так взрывайте.
-- Взорвать-то легко, а вдруг отступления-то нет никакого? Как же без распоряжения?
-- Чудаки вы! Разве не видите -- уходим.
Мы так и не убедили солдат, что лучше двести тысяч снарядов взорвать, чем отдать неприятелю.
Вечереет. Солнце большое и красное. С севера наползают дождевые тучи. [325]
-- До каких пор идти-то будем? -- обратился я к Блюму. -- Связи нет, так можно, не останавливаясь, до самого, что называется, Волочиска докатиться.
-- До Волочиска не дойдем. Очевидно, где-нибудь около Стыри застрянем.
Послышался звук мотора.
-- Штабные на автомобиле удирают, -- сказал я Блюму, обращая его внимание на шум мотора.
-- Какие там штабные? -- обернулся он ко мне. -- Штаб дивизии ушел раньше нас. Не аэроплан ли?
Мы оглянулись и со стороны австрийских позиций заметили несколько аэропланов.
-- Австрийские, -- задумчиво произнес Блюм. -- Видите, кресты на крыльях.
Для меня было ясно: аэропланы производят разведку отступления русских войск. При приближении к нашим обозным колоннам они снизились настолько, что их можно было бы сбить ружейным огнем.
-- Интересные птицы, -- проговорил Блюм. -- Парят себе в воздухе спокойно. Видят далеко. Жаль, что у нас авиация слаба.
Мы остановились, следя за полетом аэропланов. Сделав несколько кругов, они начали быстро снижаться над нашим обозом и спустились настолько, что можно было видеть летчиков.
-- Жаль, винтовки нет, -- сказал Блюм. -- Обстрелять бы...
Обозники повскакивали со своих повозок, стараясь укрыться под ними от взоров неприятельских летчиков. С аэропланов затрещали пулеметы. Лошади бешено понеслись. Люди побросали лошадей и рассыпались по полю мелкими кучками.
-- Ложитесь! -- крикнул мне Блюм и ничком бросился на землю.
-- Лучше ли будет? -- спросил я, опускаясь на землю.
Шагах в десяти от Блюма я приник к земле в полной уверенности, что наступили последние минуты моей жизни, но обстрел с аэропланов продолжался недолго. Австрийские самолеты минут пятнадцать кружили, точно коршуны, над нашим обозом. Большое "мертвое пространство", получающееся при вертикальной стрельбе, не позволило австрийцам вести меткий огонь. Пули ложились далеко в поле.
Потом обозники долго собирали лошадей с повозками.
-- С аэропланным крещением! -- сказал мне, смеясь, Блюм.
-- Спасибо, и вас с тем же. По совести говоря, не хотел бы еще раз пережить подобные ощущения. А ведь и в штыковых атаках бывал...
-- Я тоже в такой переделке первый раз, -- ответил Блюм. -- В аэропланном обстреле интересно одно: он приносит лишь моральный урон и почти никакого физического. Вы видели, сколько времени стреляли по нас? Однако не только убитых нет, но даже [326] раненых. Нужно быть весьма и весьма метким стрелком, чтобы уязвить при вертикальном обстреле движущиеся по земле цели. При стрельбе сверху пулемет может поразить лишь тот объект, который попадает непосредственно в сферу его действия, точно град в летнюю пору.
-- Что же, и град убивает иногда, -- заметил я Блюму.
-- Но для того, чтобы был пулеметный град, надо по меньшей мере сотни три-четыре машин.
Наступила темнота. Мы с Блюмом шагали за повозками. Ни у меня, ни у доктора не было карты. Чтобы ориентироваться, Блюм приказал денщику взять у старшего по обозу карту.
Минут через двадцать Ерохин притащил карту и электрический фонарь.
-- Уже двенадцать километров прошли, -- сказал Блюм, разглядывая карту. -- Еще километров восемь, будет река Стырь, за которой проходит Тарнопольское шоссе. Я думаю, часа через два выйдем на шоссе, и там можно будет сделать привал.
Поплелись дальше.
Километрах в трех от реки мы попали под проливной дождь. Я был в одной гимнастерке. Шинели своей я не нашел, она, очевидно, осталась в повозке Ларкина, с которой он уехал за фуражом. Промок до нитки. Блюм оказался предусмотрительнее, у него был плащ.
Свободное копирование
