Дневник самоходчика - 246

21 января

Всю ночь почти без остановок идем, идем, быстро идем, не поднимая шуму попусту, и к утру оказываемся уже в глубоком тылу врага. «О це дуже добрэ. Тэпэр вдарымо його по потылыци, щоб бильш николы розуму нэ тиряв», — толково выразился по этому поводу кто-то из наших «хохлов». Да лучше и не скажешь.

Среди ночи, между двумя и тремя часами, пересекаем какую-то широченную глубокую долину. Сухая она или речная — разве в темноте разберешь? Проводить машины пришлось по очень высокому, длинному, как показалось мне, до бесконечности и открытому с боков не то железнодорожному мосту, не то по какой-то гигантской эстакаде. В жуткой черной глубине, внизу и далеко впереди, на том берегу, вспыхивали ненадолго огоньки немецких фар, отвлекая и ослепляя водителей и мешая им работать. Танки и самоходки ползут медленно, метрах в ста друг от друга. Веду машину очень осторожно, всем телом ощущая, как напряженно подрагивают металлические фермы под гусеницами.

Переправились, однако, нормально. Наш полк, по крайней мере. Через некоторое время колонна наша остановилась среди низких серых бараков на окраине какого-то города. Тут у комбатов возник короткий спор о том, где мы: в Алленштайне (Ольштыне) или в Торне (Торуни)? Вот так закружились мы, что перепутали города, разделенные расстоянием около 150 километров!

Мы стоим на возвышенности, и совсем близко пониже нас загадочно темнеют высокие каменные здания с зажатой между ними белой от недавнего снегопада улицей. В узком ущелье улицы, слева и справа, свисают очень заметные на фоне черных или серых стен белые флаги, выставленные из окон на тот случай, чтобы восточные варвары, чего доброго, не вздумали палить по мирным бюргерам. Эти выразительные знаки капитуляции изготовлены на скорую руку из простынь и скатертей.

Но мы в город не въезжаем, потому, во-первых, что это не наша задача, а во-вторых, чтобы не терять зря боевых машин. Терпеливо ждем, пока не подтянется растянувшаяся колонна. Из-за сильных снежных заносов на дорогах мотопехота не поспевает за гусеничными машинами, а без нее лучше созерцать город издали.

Здесь, на окраине, в барачном гетто живут одни поляки. Идем туда погреться. На стене барака, на видном месте, — большой плакат: зловещая черная фигура, с поднятым воротом и в надвинутой до самых, тоже темных, очков шляпе, изогнулась вопросительным крючком, выставив ухо из-за угла, а рядом с нею — предостерегающая надпись крупными буквами: «Pst!» У входа в обшарпанное низкое жилище наталкиваемся на какого-то человека, по речи — поляка. Он без шапки, со всклоченными длинными волосами и дико блуждающим взглядом. Всхлипывая, он быстро и невнятно говорил что-то и протягивал к нам дрожащую руку, крепко сжимая в другой торбочку, куда старательно складывал все, чем его угощали солдаты: махорку, куски сухарей и сахару. Кто-то из женщин сказал нам, что этот бедняга помешался от «германа» (так называют немцев поляки, вкладывая в это слово лютую ненависть). Понять их чувства нам нетрудно.

Едва развиднелось на востоке, продолжаем марш вперед, обходя город. Все-таки это Торунь. Мы снова в Польше.

А утром минуем немецкую деревню в одну улицу, со стандартными домиками, выстроенными по-солдатски в две строгие шеренги. Колонна идет быстро. У левой обочины, под деревьями, собралась группа жителей, глазеющих на невиданные машины. Вдруг из негустой толпы выскакивает на нашу колею прямо перед моей самоходкой маленькая девчушка в черном пальтеце с капюшоном. Ее словно из катапульты выбросило. Мне показалось, что она сунулась под левую гусеницу. Похолодев, обеими руками резко дергаю правый рычаг — машина с ревом тяжело прыгнула на 90 градусов вправо и высадила пушкой оконную раму. Не успеваю опомниться, а ИСУ уже проломила грудью кирпичную стену дома (хотя газ был убран сразу после разворота). Мотор наконец заглох. Идущие следом машины остановились. Дмитрий Яковлевич вылез из башни и начал меня «вываживать», а покончив с этим делом, гневно обратился с укоризненным словом к гражданским немцам, оцепеневшим, будто истуканы. Они поняли все без переводчика, а перепуганная мать крепко прижимала к себе уцелевшего чудом ребенка, губы ее беззвучно шевелились и вздрагивали.

На дорогах опрокидываем и крушим все имеющее отношение к войне и то, что пытается удирать от нас; гражданские машины задерживаем, сливаем бензин на снег.

Во второй половине дня мне было приказано взять на буксир колесный бронетранспортер, в котором ехал, корчась от сильной боли, командир полка (у него обострение язвы желудка). Жалея нашего подполковника, веду машину как можно аккуратней, стараясь поменьше дергать. Вечером, в сгустившихся сумерках, переезжаем узкую и скользкую дамбу. Слева по ходу — ледяная поверхность водохранилища, справа — откос плотины, круто уходящий вниз метров на шесть-семь. Водитель бронетранспортера не сумел удержать своей машины на раскатанной, с заметным наклоном вправо дороге, проложенной по дамбе. Транспортер соскользнул под обрыв, перевернулся и повис на тросе. Самоходка моя, волоча БТР за собою, едва и сама не загремела вниз, потому что идущая впереди машина Панасенко забуксовала и загородила мне путь. И вдруг на дамбе передо мною стало пусто: Панасенко, зверски газуя и рассыпая снопы красных искр из выхлопных патрубков, сполз-таки юзом на правый край плотины и — закувыркался по откосу. Самоходка его легла на сухое дно (счастье еще, что не на лед!) вверх гусеницами, которые продолжали бешено мелькать в воздухе. Одна из наших машин, уже перебравшаяся на тот берег, спустилась в овраг и с помощью буксирного троса принялась кантовать Панаса: сперва с башни на левый борт, затем с левого борта осторожно поставила его «на ноги». Удивительнее всего было то, что экипаж остался жив и почти невредим (сильно ушиб спину один лишь замковый).

Сам Лешка с изумлением на рябом лице поведал нам на сторожком ночлеге, как он, оглушенный падением и сбитый с толку кувырканием, долго и тщетно нащупывал рукоятку сектора газа где-то под крышей башни, пока до него не дошло, что все водительское хозяйство почему-то не под ногами у него, а над головой. На это ехидный Нил не преминул вставить шпильку, сказав с усмешкой, что с его, Лехиным, опытом исполнения акробатических номеров можно было бы перестать «сверкать пятками» минуты на три раньше (Панас переворачивается уже второй раз за несколько дней).

Начиная с рассвета то и дело настигаем и обгоняем бесконечные обозы эвакуируемых жителей. Возницы, заслыша рев танков, предусмотрительно уводят подводы за обочину. Сытые, запряженные парами, тяжелые гнедые кони с мохнатыми повыше копыт ногами (такие же ходят у немцев в артиллерийских упряжках). Длинные фуры, нагруженные доверху домашним скарбом, прикрыты брезентом или полукруглой брезентовой крышей, которая натянута на каркас из толстых изогнутых ивовых прутьев. На каждой телеге, впереди слева, прибита аккуратная бирка с полным именем и адресом хозяина (крайс, штадт или дорф) и, конечно, с номером. Немецкий дотошный порядок. Иногда подводы стоят брошенные прямо посреди дороги, и тогда после прохождения танковой колонны долго вьется в воздухе легкий белый пух из разорванных перин.

— Ишь ты, господа, любят мягко поспать! — ворчливо констатирует Палыч. — И сколько ж утей сожрать нужно, чтобы этакую наволоку пухом набить?

Потом шоссе совершенно опустело, и колонна неслась вперед, не сбавляя скорости. Километрах в двух от какого-то населенного пункта нам повстречался «Опель-капитан». Занимаю самоходкой самую середину дороги, но Дмитрий Яковлевич, стоящий на лобовой броне, слева от смотрового люка, отчаянно замахал рукой перед моими глазами, приказывая принять вправо. Ослушаться нельзя, и низенький «Опель» проскакивает мимо. Успеваю заметить за ветровым стеклом автомашины не нашу военную одежду и перепуганные лица мужчин, которые исхитрились втиснуться в маленькую машинку впятером или даже вшестером, и тотчас останавливаюсь. Спохватившийся командир приказал открыть огонь. Оба наших автоматчика, а мгновением позже и Костылев ударили из автоматов вслед улепетывающему автомобильчику, но было уже поздно. Не успели мы после этого конфуза пройти вперед и километра, как навстречу мчится наш вездеход с мотострелками.

— Легковушку фрицевскую не встречали?

— Прошла мимо.

— Эх вы!.. — не очень вежливо упрекнул нас офицер, сидящий рядом с водителем, и гаркнул: — Жми на всю железку!

Вездеход, лязгнув гусеницами, ринулся в погоню, а мы, обогнув из осторожности деревню, въехали на ее западную окраину и стали в засаду между двух каменных сараев во дворе, наведя пушку на выход дороги из рощи, темнеющей метрах в пятистах среди чистого белого поля.

Кроме командира и наводчика, остальные члены экипажа «спешились». Костылев и Семенов вошли в брошенный жителями дом поискать съестного, а Капля с Рубилкиным выдвинулись по приказу командира вперед для наблюдения за дорогой и рощей. Похоже, что мы здесь пока одни. Обойдя машину кругом и убедившись, что ходовая часть в порядке, пересекаю двор направо и становлюсь за изгородью, которая отделяет усадьбу от улицы. Тоже наблюдаю. Не успел как следует осмотреться — зафыркал мотор, и слева из-за сарая на улице появился «Опель», похожий на первый, но теперь уже с двумя военными. Не сводя глаз с автомашины, нащупываю в кармане комбинезона рукоятку ТТ и большим пальцем опускаю предохранитель. Машина, пробуксовывая узкими колесами на скрипучем снегу, медленно приближается. Изгородь достает мне до середины груди, и, наверное, поэтому они заметили меня не сразу, а когда почти поравнялись с калиткой во двор. Напряженно выпрямившись на сиденьях, оба (это были немцы, хотя я втайне и надеялся, что кто-то из наших обкатывает трофейную технику) повернули, как по команде, головы в мою сторону, словно приветствуя начальство, только руки водителя продолжали покручивать баранку влево-вправо, следуя вихляниям передних колес по снежной колее. Сидящий рядом с водителем офицер, втянув шею в меховой воротник, проплыл в двух метрах от изгороди, стеклянно-пронзительно глядя мне в глаза, а его побелевшие в суставах пальцы судорожно сжали автомат, лежащий на коленях.

Оцепенение мое прошло, когда машина отъехала на несколько метров. Ф-фу, черт! «Храбро» стреляю вслед, но пуля только разбила заднее стекло, и машина прибавила скорости. Вспоминаю наконец про Ф-1 в левом кармане. Кидать пришлось левой рукой, так как мешал дом. Граната с хряском разорвалась на дороге, задок «Опеля» сильно подпрыгнул, но автомашина не остановилась. Почти сразу после взрыва застрочили автоматы Капли и Рубилкина. Как же ребята могли «проспать»? А «Опелю» оставалось одолеть меньше половины расстояния до перекрестка, где улица пересекала шоссе. И вдруг из-за угла выскочила и резко тормознула тридцатьчетверка, густо облепленная десантниками. С нее тоже раздались автоматные очереди. Автомашина рыскнула влево, застряла, распахнулись одновременно обе дверцы. Шофер вывалился головой вперед и больше не шевелился, а офицер в долгополой шинели, делая зигзаги и пригибаясь, обогнул машину и исчез между домиками на левой, противоположной, стороне улицы.

Тридцатьчетверка, возникшая на какое-то мгновение, словно в кинокадре, в просвете между домами, исчезла, торопясь куда-то по своим делам, а оба наших автоматчика бросились наперехват немцу. Он уже резво бежал через поле, хотя ему и мешал глубокий рыхлый снег. Потом он упал, очевидно задетый пулей, и пополз сперва быстро, глубоко вспахивая снег головой и плечами, спеша укрыться в недалекой редкой роще, но постепенно движения его сделались медленнее и неувереннее. Ребята, стреляя с руки и тоже проваливаясь в сугробы до колен, под углом приближались к беглецу. Проворный коротышка Капля явно обгонял своего товарища. Вдруг фашист приподнял голову и полулежа вскинул правую руку с пистолетом, однако автоматная очередь опередила.

Через несколько минут торжествующий Капля, дымясь паром, воротился из погони, держа в руке тяжелый «парабеллум», который важно вручил Дмитрию Яковлевичу, сказав со вздохом:

— Все одно отберут. Не сейчас, так после. Я себе дамский раздобуду: его заначить — раз плюнуть.

А по-крестьянски хозяйственный Костылев тщательно очистил от снега и протер насухо подобранный возле легковушки «шмайссер» и пристроил его в правой нише башни, возле боеукладки.

Смеркаться начало, когда вместе с собравшимся наконец батальоном Т-34-85 мы снова устремились вперед и уже в полной темноте влетели в большую деревню. Улица ее забита военными грузовиками, но возле них никого нет. Жителей тоже не видно. Должно быть, разбежались куда глаза глядят. Как же им не будет страшно, если сами доблестные солдаты фюрера спасаются бегством? А у тридцатьчетверок горючее совсем на исходе (они больше нас бегают), и гнаться дальше нельзя. Занимаем круговую оборону: расставляем машины поудобнее на выходах из населенного пункта, уставившись пушками на все четыре стороны света. Пока что можно передохнуть. В трофейных автомашинах нашлось и продовольствие, и «горючее», которые тотчас пошли в дело: мы давно уже держимся на «подножном корму». Только мы всемером отужинали, подошел Бараненко, пожаловался: у его экипажа «накрылся шикарный ужин», на который Вася намеревался созвать «старых челябинцев». Кроме хлеба и спиртного, добытого в грузовике, Васины ребята в «занятом» ими доме обнаружили в печи увесистый копченый свиной окорок, подвешенный на крюке. Все эти яства и пития расставили на столе в самой просторной угловой комнате, и Вася уже потирал руки, представляя себе, какое удовольствие он доставит друзьям, которые успели изрядно проголодаться… Но тут от мощного толчка дом содрогнулся, как при землетрясении, угол здания обрушился, и, вместо накрытого стола, перед изумленным Васей возникла скошенная корма чьего-то танка. Кого-то угораздило неосторожно развернуться в узком пространстве между домами. Поперхнувшись выхлопными газами, наполнившими комнату, Вася бросился наружу, но тридцатьчетверка уже деловито удалялась прочь, направляясь к окраине. Ребята с горя принялись варить трофейную картошку из погреба, так как все съестное из грузовиков уже исчезло.

Палыч, сочувственно слушавший Васю, выглядывая из квадратного люка, вздохнул и скрылся внутри башни, повозился там немного и появился снова, держа в руке алюминиевую «норму», накрытую богатырским, учитывая Васину комплекцию, бутербродом из трофейных припасов.

— Это лично вам, товарищ гвардии младший техник-лейтенант. А к картошке можем выделить смальцу и одну буханку хлеба. Вторая — НЗ.

Бараненко поблагодарил и ушел ужинать.

Усевшись на башне, медленно обвожу взглядом смутно белеющее поле, посреди которого бесформенным большим пятном расползлась роща, совершенно не просматриваемая, словно залитая черной тушью. Наблюдениям моим помешал негромкий шум автомобильного мотора. Оглядываюсь: по деревенской улице, осторожно объезжая расплывчато-белые глыбы боевых машин и темные грузовики, медленно пробивается сквозь снежные груды, навороченные танками, низенькая легковая машина. Уже третья за сутки. Ну, хватит с меня! Ленивая истома в теле и сонливость (поздний ужин был плотен) сгинули сами собой.

Вынув пистолет, соскальзываю с башни на крыло, а когда малолитражка «Фольксваген» оказалась рядом с самоходкой, спрыгиваю вниз и приказываю рукой: «Стой!» Автомобильчик, тонко жужжа от натуги двигателем, проскочил мимо, но в нескольких метрах от нашей машины воткнулся в большой сугроб. Левая дверца с треском откинулась, и на снегу возникла широкая черная фигура в коротком пальто и в котелке. Держа пистолет наготове, приближаюсь к штатскому. Он стоит спокойно, повернувшись лицом ко мне, потом вдруг быстро сует руку в боковой карман — и тотчас слева хлопнул одиночный выстрел из автомата. Рука черного — он был в двух шагах — странно дернулась, и к его ногам упал и утонул в снегу какой-то предмет. Словно с неба свалившись, выпрыгнул из тени деревьев Капля и крикнул высоким, свирепо-веселым голосом:

— Хенде хох!

Он заставил немца попятиться, а затем ловко подхватил зарывшийся в сугроб пистолетик и протянул его мне:

— Это вам, товарищ лейтенант, на память. Хорошо, что мы с Рубилкиным тоже следили за машиной.

Я поблагодарил расторопного Каплю.

На выстрел прибежали с соседней тридцатьчетверки двое танкистов с автоматами, рванули задние дверцы, но на заднем сиденье высилась под самую крышу только пухлая перина. Ребята потянули за перину — под ней кто-то завозился. Дернули посильней — перина, выпустив облачко пуха, упала в снег, а вслед за нею, испуганно пискнув, выпорхнула молодая немка в коротенькой юбчонке и в туфельках на высоких тонких каблучках и сразу увязла в снегу.

— Вэр ист дас? — спросили у мужчины, но тот, слегка пожав плечом здоровой руки, ничего не ответил.

Обоих отвели в дом, где находились командир батальона тридцатьчетверок и наш Фруктов. На голом столе помигивает керосиновая лампа. Солдат торфяными брикетами растапливает печь. Задержанным разрешили сесть. Тип с холеным лицом и заплывшими жирком глазами, болезненно кривясь, поддерживал левой рукой правую, раненную в плечо. Женщина дрожала всем телом от страха и холода, поджимая поджарые ноги с мосластыми щиколотками. Оба молчали. Обыскали его. В кармане пальто нашли запасную обойму к браунингу, а в заднем кармане брюк — широкую планку с орденами и медалями в два ряда. Верхний ряд начинался двумя тусклыми Железными крестами. Послано было осмотреть машину. Под подушкой водительского сиденья обнаружили документы и топографические карты округа Морунген. На ветровом стекле автомашины изнутри прикреплен пропуск, разрешающий передвижение в прифронтовой полосе. Шишка, надменно буравящая нас злыми глазами-щелками, оказалась важной, но девать пленного и его спутницу — не то секретаршу, не то походно-полевую супругу — было некуда, не с собой же таскать…