Дневник самоходчика - 245

20 января

Ночь прошла спокойно: дремали в машинах по очереди до утра.

Второй день в Восточной Пруссии. С рассветом — вперед! Засада снималась последней. Пока вытягивалась на шоссе и отползала от станции колонна, ребята с любопытством рассматривали брошенный немцами мотоцикл-вездеход на одной гусенице и с короткой широкой лыжей вместо переднего колеса. Машинка эта, не замеченная нами ночью, стояла за обочиной шоссе, под деревом, и оказалась совершенно исправной и с полным бензобаком. Кто-то из помпотехов завел у находки мотор, потрещал на месте, прогревая, а затем, «бразды пушистые взрывая», описал прямо по снежной целине широкий круг.

Продвигались вперед, как будто на север, долго и без особых происшествий. Немецких жителей никого нет. Должно быть, заранее эвакуированы. Ничего, еще встретимся. Один из автоматчиков с нашей машины, по фамилии Капля, маленького роста, задиристый, с курносым носиком-пуговкой, откровенно уточнил: «Доберемся!» Он из недавних уголовников, которых на 2-м Белорусском много имеется, как говорят, на перевоспитании у Рокоссовского.

В середине дня по приказу своего начальника штаба ненадолго заняли круговую оборону, хотя противника поблизости не было видно. А впрочем, кто сейчас знает, откуда он вдруг объявится и в каком количестве? Для нас фронт — кругом.

В центре нашей обороны расположено богатое баронское имение. Ни в особняке, ни в службах ни души. Ребята, по одному с машины, отправились на разведку съестного. Кроме разной живой птицы в проволочных вольерах, они ничего не обнаружили, зато притащили из винного погреба охапку длинногорлых бутылок с разноцветными диковинными этикетками. С трудом повыбивали пробки, попробовали — кислятина и никакой крепости. Вышли из положения: развели спирт этим баронским питьем. Дмитрий Яковлевич, узнав об этом, ужаснулся и обозвал «виноделов» варварами за то, что они испортили марочное сухое вино.

— Как так сухое? — удивился Капля. — По мне — всякое вино мокрое.

Закусили разными вареньями и консервированными фруктами, но есть после них захотелось еще сильней.

От нечего делать отправляюсь на «экскурсию» в главное здание. Оно белое, одноэтажное, с широкими окнами. Пройдя сквозь зеркальные двери в роскошный вестибюль, отделанный орехом, очень светлый из-за высоких окон с зеркальными простенками, осматриваюсь с любопытством: паркет сияет, будто горит, отражая солнечные лучи; вдоль стены, слева и справа от входных дверей, тянется невысокая стойка (по-нашему стеллаж), тоже из полированного орехового дерева; на ней несколько высоких черных атласных цилиндров, в каких карикатуристы изображают Чемберленов и К^о; один из них сложен и лежит как черная тарелка с белым дном; складной цилиндр — новость для меня.

Из прихожей застекленные двери выводят налево и направо. Через левую двустворчатую дверь с литыми бронзовыми фигурными ручками шествую, озираясь и стараясь не оскальзываться на паркете, и попадаю в диванную. Наружная стена комнаты полукруглая, с двумя окнами. В простенке между ними установлен буфет из черного дуба, украшенный резьбой. На его полках сверкает хрустальная посуда разных калибров и фасонов — для возлияний. Середину комнаты занимает двойная широкая и низкая софа с невысокими черными столиками с обеих сторон. Присаживаюсь на мягком, но тотчас поднимаюсь на ноги: так и тянет улечься и храпануть. Напротив софы, в углу, мягко тикают огромные, в рост человека, часы, тоже из черного дерева. Батищев объяснил потом, что это кабинетные.

Продолжить осмотр баронского гнезда дальше не пришлось: на улице громко рыкнул, заводясь, двигатель чьей-то машины. Уже шагнув к двери, замечаю на буфете, за большою вазой, овальную гранату, похожую на нашу Ф-1, только поменьше размером и с гладкой, без насечки, рубашкой. Граната раскрашена, как детский мячик: одна половина красная, другая — синяя. Запал вставлен. Это насторожило. Кто и зачем ее оставил? Проверив глазами, нет ли какого подвоха, прихватываю гранатку с собой и бегом к машине. В карманах комбинезона над коленями у меня болтается по одной «лимонке». Трофейную сую в карман ватника, надетого поверх комбинезона: запас карман не рвет.

У машины Колька Капля, опершись локтем на крыло, меланхолически посасывает махорочную цигарку и, после каждой затяжки сплевывая на снег, доказывает что-то своему напарнику Рубилкину. Это второй наш автоматчик, парень лет двадцати, с Западной Украины. Призван недавно. Фамилия ему тоже очень подходит, как и Капле, но только по совсем другой причине: природа наградила его внушительным носом, какие у нас в шутку именуются «рубильниками». У ребят, видимо, продолжается какой-то спор. Они меня не замечают.

— Нет, ты мне не ботай про ваших файных хохлушек. Далеко они. Сейчас самое время баронессу какую пощупать. И чего стоим?

Теперь уж сплюнул Рубилкин и ничего не ответил.

Костылев с Семеновым, улыбаясь, вручили мне подарки: темно-коричневую блок-книжку — под стихи и маленькую деревянную шахматную доску, размером 15 на 15 сантиметров, с красивыми резными крошечными фигурками, которые плотно держались на полях доски с помощью шипа и отверстия. Тронутый дружеским вниманием, обещаю Коле Костылеву непременно обучить его игре, изобретенной во время оно безвестным мудрым индусом, а Николай шутливо добавляет обычное в таких случаях «если живы будем…».

И снова команда: «По местам! Заводи!»

Все экипажи готовы к немедленному действию, радостно возбуждены, и трудно сразу разобраться, кто из людей «принял для храбрости», а кто воздержался. Рубилкин, с неподдельным удивлением наблюдавший с крыла самоходки, как быстро большая наша колонна приготовилась к движению, только головой покрутил и одобрительно заметил:

— Н-ну, славяне! Туго свое дело знают…

В наушниках голос Дмитрия Яковлевича приказывает: «Вперед!» — и наша машина плавно трогается, выходит на дорогу и набирает скорость.

По шоссе неудержимо катятся, заставляя дрожать чужую землю, грозные ИСы, страшные любому фашистскому бронезверю ИСУ-152, быстрые и верткие Т-34, и все глубже вонзаются в немецкий тыл бронированные клинья двух танковых корпусов.

Слева по ходу замаячила вдалеке дымящая (!) кирпичная заводская труба. Завод работать на гитлерюг не должен. Трубу приказано сбить взводу Батищева. Он разворачивает самоходки прямо на дороге. «Далековато, однако», — слышится в ТПУ недовольное ворчание нашего почтенного Палыча, который, стоя за моей спиной, старательно крутит маховички наводки. Три ИСУ ударили вразнобой. Два снаряда прошли мимо цели. Самый умный наводчик прицелился в основание трубы — плоская крыша приземистого здания, должно быть котельной, вспучилась и беззвучно, как в немом кино, лопнула, высоко выбросив вверх черно-белое облако дыма и пара. Труба (попробуй попасть в такую ниточку!) продолжала стоять, но уже бесполезная.

Часа через два непрерывной гонки по шоссе, выскочив из машины на короткой остановке, привычно окидываю взглядом правую гусеницу, щупаю рукой выпуклые броневые колпаки над подшипниками опорных катков. При проверке ходовой части левого борта обнаруживаю два нагревшихся колпака. Один из них, на третьем катке, даже горячий. Приказываю Костылеву срочно набить шприц солидолом и докладываю командиру. Дмитрий Яковлевич успевает добежать до комбата (тот находится через одну машину от нас) и возвращается с разрешением «подшприцеваться» в ту самую минуту, когда заревели, задвигались машины. Мы с Костылевым уже стоим у «больных» катков с гаечными ключами в руках.

Колонна ушла. Торопливо «солидолимся» и мчимся вдогонку. Карта, склеенная из множества листов и сложенная для удобства в виде гармошки, есть у каждого командира машины, и маршрут следования на ней тщательно обозначен.

Проезжаем по дороге среди прусского леса (в сторону не сверни: молодая густая чаща, заметенная глубоким снегом, теснится на низинном месте, подступая к самым обочинам, и враждебно темнеет в глубине) и вдруг видим впереди СУ-76, или коротко «сучку», печально прижавшуюся к самому краю шоссе. Кто-то из ее экипажа бежит навстречу нашей самоходке, высоко подняв над головой руку. Убираю газ, а человек, убедившись, что на него обратили внимание, замер посреди проезжей части и резко опустил руку вниз — просит остановиться. Торможу, и борта наших машин оказываются рядом. Командир СУ-76 торопливо забирается к нам на правое крыло и объясняет Батищеву, что у них полетел главный и что в полку даже не подозревают об их аварии, а полк весь действует уже где-то впереди. Словом, все было ясно, и Дмитрий Яковлевич, не дослушав «легкого» собрата, дает команду взять «кленовый листок» на буксир, чтобы дотащить ребят хотя бы до первой машины из их части. Положению этого экипажа не позавидуешь: в полном одиночестве, в открытой сверху и совсем неподвижной машине, посреди леса, да еще и в глубине вражеского логова… Мурашки пробежали по моей спине. Кто там следом за нашей колонной на этой самой дороге вдруг появится? Тросы мгновенно наброшены на крюки, обрадованной четверке поднесли «для сугрева» по «колпачку», и пара самоходок — большая и маленькая — цугом покатилась по асфальту вперед, только деревья замелькали.

Через несколько километров лес немного раздвинулся, и по правую руку потянулись одноэтажные стандартные — не отличишь — домики с высокими островерхими красными черепичными крышами. Из дверей безбоязненно повысыпали люди, почти одни женщины и дети. Приблизясь к дороге, они с любопытством глазели на диковинную машину с детенышем на привязи. Меня рассмешили выскочившие на открытое крыльцо одного из домиков две упитанные, грудастые девицы, удивительно смахивающие, словно близнецы, друг на дружку и в то же время на розовощеких кукол с глупыми выпуклыми глазами. Обе в одинаковых платьях и кружевных фартучках, в курносых башмаках на толстой деревянной подошве, с одинаково взбитыми рыжеватыми волосами. Комично округлив рты и вытаращив глаза, они одновременно всплеснули руками и хлопнули по своим передникам. Деревня (до чего не похожа она на наши!) скоро кончилась, и опять придвинулись деревья к неширокой, но добротной дороге. У нас бы ее назвали шоссе…

Едем быстро. Лес начал отступать, постепенно закругляясь опушками влево и вправо, и, проехав еще с километр, замечаю слева, метрах в ста от обочины, длинный ряд легких СУ, выстроившихся в ровную линию под прикрытием подстриженных деревьев. Командир наш приказал стать.

К лобовой броне подбежал механик-водитель спасенной нами СУ-76, склонился к моему смотровому лючку, благодарно кивнул и протянул руку для пожатия.

Нравятся мне вот такие крепкие, жилистые руки, с черными ободками вокруг ногтей, с грубой от мороза, ветра и солнца кожей, продубленной газойлем и машинным маслом, — рабочие руки, с глубокими ссадинами и нередко с розовато-коричневыми пятнами от ожогов; честные солдатские руки, не отдыхающие по много часов, а то и суток подряд, даже ночью, если нужно спешно исправить повреждение, проверить и отрегулировать механизмы — все для того, чтобы не подвести своих, успеть до рассвета во что бы то ни стало и не опоздать к атаке, зная прекрасно, что она может быть последней для экипажа… Война есть война, с нее не взыщешь, и легких путей к победе не бывает.

Час спустя мы догнали свою батарею. Она шла вместе с ИСами. Тяжелая поступь, густой, могучий рев. Дрожит морозный воздух, дрожит дорога, распластываясь под широкими гусеницами, мелькают дорфы и фольварки с островерхими непривычными кровлями, тянутся по сторонам поля на бывших болотах, исчерченных вдоль и поперек осушительными канавами, канальчиками и каналами. На железнодорожном переезде увидели железобетонные шпалы. Хозяйственно: не сгниют в этом грунте, не промерзающем даже в зимние месяцы. Дмитрий Яковлевич, мирная профессия которого — инженер-транспортник, одобрительно крякает.

Будто вымерший населенный пункт. Страхуя друг друга, машины идут по противоположным сторонам улицы через одну слева и справа. Улица круто пошла вниз, дома вдруг кончились, и наша самоходка очутилась на открытом склоне широкого оврага, разрезающего немецкую деревню пополам. Останавливаю машину: овраг превращен в противотанковый ров, и прямо перед нами чернеет отвесно срезанный противоположный склон. Солнце садится за той, западной окраиной деревни и слепит глаза, рассыпая веер красноватых лучей параллельно земле.

Болванка со свистом пролетела над нашей башней, и чуть позже донеслось слабое — из-за рева дизелей — короткое тявканье противотанковой пушки. Палыч выругался и захлопнул свой люк. Тотчас ударило второе орудие, и я заметил вспышку выстрела: она сверкнула ниже угла рощицы, за которой снова начинался ряд домов. Батищев приказал довернуть самоходку влево, но вылезший позади нас из проулка ИС-2 быстро и недовольно повел длинным хоботом и презрительно плюнул своим 122-миллиметровым через нашу голову. Красно-черный всплеск разрыва на белом скате — и нахальная пушка опрокинута вверх колесами, а другой расчет кинулся гуськом по узкому ходу сообщения, а потом приударил врассыпную прямо по глубокому красноватому снегу, торопясь перевалить гребень. Рявкнула наша «дуреха», ей эхом отозвался ИС, и все кончилось. Между деревьями, просеивающими солнце, еще мелькали, уменьшаясь, темные фигурки, а из окопов надо рвом уже стали подниматься солдаты с высоко задранными вверх руками. Один из фрицев, в распахнутой шинели, размахивая над головой чем-то белым на длинной палке, смело двинулся вниз, ко рву, навстречу нашей колонне — сдаваться. Остальные, выждав немного, унылой цепочкой потянулись следом за ним. Миролюбие гитлеровцев объяснялось просто: перед оврагом с нашей стороны стояло уже более десятка тяжелых машин, готовых к бою.

Оказалось, что дорога на дне оврага незаметно для нас сворачивает влево и не перерезана рвом, чтобы мог проезжать немецкий транспорт и военная техника. Один огневой взвод контролировал это узкое место.

Пленных, поднимающихся из оврага, сгоняли в кучу, но спустя несколько минут стали появляться и гражданские, которые тоже вылезали откуда-то снизу. Выяснилось, что это были спешно переброшенные сюда из концлагерей на земляные работы военнопленные и штатские, мужчины и женщины, люди разных национальностей. Больше всего было наших: русских, белорусов, украинцев, литовцев, а также и поляков. Вместе с ними мыкали горе и французы, и датчане, и бельгийцы, даже два или три англичанина. Об этом узнал я из разговора с хорватом, коренастым, широкоплечим и, чувствовалось, еще сильным, несмотря на худобу, мужчиной с крупным носом и седеющими усами; темно-смуглое лицо его все в глубоких резких бороздах морщин. Его пригнали в Германию вместе с женой и тремя детьми. Где они сейчас — он не знает, и неизвестность гнетет его.

— Я бы всех этих… — Мой случайный собеседник бросил короткий, недобро вспыхнувший взгляд на толпящиеся поодаль понурые фигуры в мышастых шинелях и в глубоко надвинутых суконных шапках с опущенными наушниками и выразительно шевельнул крепкими пальцами, черными и заскорузлыми, узловатыми, словно корни горного дуба.

— Друг! Так, кажется, по-вашему, будет товарищ?

Он ничего не ответил, только трудно глотнул воздух, и глаза его растроганно увлажнились.

— Не отчаивайся, друг! Найдутся твои, коли живы. Ждать теперь недолго осталось.

Молчаливое железное пожатие руки было ответом.

На людей, окруживших краснозвездные машины, жутко смотреть. Некоторые настолько худы — в чем душа держится! На бескровных лицах лихорадочно блестят глаза в темных провалах; волосы свалявшиеся; вместо одежды, на плечах висят какие-то отрепья, не поддающиеся описанию.

Жили эти каторжники (вернее, спали, потому что большую часть суток они работали) в металлических передвижных казармах, установленных на полозья. Вот звери фашистские! Надо же придумать такое! Одно из этих «жилищ», что стояло справа от дороги, сразу за околицей, мы осмотрели. Обходим вокруг цилиндрическое сооружение из листового железа. Диаметр его приблизительно 6–7 метров, высота несколько меньше. Крыша коническая. Окон нет. Единственная дверь запирается снаружи.

Заглянули и внутрь. Сварной каркас из швеллерного железа. В центре помещения вертикальная стойка — металлическая труба, на которую опирается крыша. Боковые стойки соединены с центральной «осью» балками, а на балках настланы круговые деревянные нары, образуя несколько этажей. Верхний ярус — под самой крышей. Вокруг главной стойки — круглая площадка диаметром около двух с половиной метров. С этой площадки на верхние нары люди поднимались по двум железным вертикальным трапам, расположенным слева и справа от входа. Из глубины этой «морилки» веяло знобким железным холодом и несло отвратительным запахом полуистлевшего грязного тряпья и гнилой перетертой соломы, на которых «отдыхали», то есть корчились от холода, несчастные узники. По их словам, да и несложный расчет это подтверждал, здесь размещалось до двухсот пятидесяти человек, число которых ежедневно быстро сокращалось. На место умерших поступали новые.

Колонне нашей нельзя было дольше задерживаться. Поделившись, чем только могли, с изголодавшимися людьми, улыбающимися и плачущими от счастья, оставив им оружие, отнятое у немцев, уходим вперед.

С приближением ночи наша бригада окончательно оторвалась от наступающих следом частей.