1 октября
Целый день трудились в поте лица. Какое там — лица! Аж пар ото всех валил столбом. Бревна распиливали, грузили на тягач и на самоходки, а там, где бронированные тяжеловозы пройти не могли, таскали на себе и с превеликим тщанием укладывали одно к одному, скрепляя друг с другом железными скобами (увы, их очень мало) и проволокой, — словом, устилали себе путь к спасению; на спуске к болоту, пониже бывшего сенного сарая, вырыли капонир для «мертвяка», чтобы Егоров мог упереть свой тягач лбом в земляную стенку.
И вот армейский тягач не спеша впрягается в длиннющий трос, пропущенный через полиспаст, который надежно прикреплен к концу буксирного троса нашей машины. Другой конец длинного троса держит на своем крюке, стоя в капонире, тягач Васи Егорова.
Смотреть на нашу самоходку жалко и страшно: правый борт ее уже до самой башни погрузился в болото, пушка бессильно лежит на помосте из бревен, словно вытянутый хобот доисторического слоновьего родича, изнемогшего в борьбе с предательской топью и обреченного на верную гибель…
К тягачу, пятясь задом, подошла самоходка Карапузова и прицепилась к нему буксирным тросом. Водители осторожно натянули тросы, выбирая слабину.
Настала решительная минута. Все работающие отошли подальше, чтобы не рубануло тросом, если он вдруг лопнет, и замерли в томительном ожидании.
Бирюков стал на бугорке так, чтобы его видели сразу оба водителя, и подал рукою команду «вперед». Дизели дружно взревели, обе машины рванулись и легко пошли на пригорок — моя осталась на месте… Бирюков поднял вверх руку и резко опустил — стоп!
Все в недоумении бросаются к моей машине… Черт возьми! Лопнуло «ухо» нашего буксирного троса, «надкушенное» болванкой во время разведки боем, когда нам пришлось ретироваться из-за речки под огнем. Проклятая болванка! А я — болван, каких свет не видывал, потому что тогда не придал никакого значения этому повреждению, а сейчас, измотанный проклятым болотом, даже не задумался о том, выдержит ли поврежденный коуш такую дикую нагрузку.
Совершенно убитый случившимся, казнюсь, уныло опускаю нос, однако Нил Тимофеевич, произнеся два-три кратких, приличных моменту выражения, не теряя времени попусту, подает личный пример: хватает лопату и начинает со злым покряхтыванием «мелиоративные» работы возле кормы. Ведь завтра надо будет тянуть снова, а правый крюк, нужный нам для этого, глубоко погрузился в болотную грязищу. Да-а…
Снова до полной темноты роемся, как кабаны, всем экипажем, добираясь до крюка, но вырытый нами котлован быстро заполняется вонючей болотной жижей. Карапузовский экипаж почему-то не помогает нам… Ну и сачки, черт бы их взял!
* * *
Поздним вечером, за ужином в «штаб-квартире», Карапузов со своим командиром Суртаевым всячески заглаживают вину перед возмущенными до предела офицерами с других машин. Мы с Нилом помалкиваем, с презрением поглядывая на губастого Суртаева («Губошлеп, чтоб ему пусто было!» — проворчал сердито мне на ухо Нил) и его водителя, с машиной которых мы провозились не покладая рук около трех суток.
Свободное копирование
