Жестокая сибирская зима проходила для меня без потрясений и на моем здоровье, к некоторому моему удивлению, не отзывалась. Под влиянием уговоров врача Николая Николаевича я постепенно усвоил привычку уже добровольно, а не под его конвоем совершать ежедневно часовую прогулку. В лаборатории я уже числился полноправным сотрудником, которому доверялись любые анализы. С особым интересом я занимался именно дифференциальным подсчетом лейкоцитов, то есть определением формулы Шиллинга.
О том, что в двух предыдущих лагерях я участвовал во вскрытиях, я предпочел в Решотах умалчивать. Но, к моему огорчению, начальству стало известно, что я до некоторой степени с этим делом ознакомился. Меня вызвали из лаборатории и по приказанию старшего врача отправили присутствовать в качестве ассистента при вскрытии, которое должен был производить Николай Николаевич. Я прежде всего попросил его разрешения прочесть историю болезни умершего ребенка, пациента Николая Николаевича. Ему моя просьба явно не понравилась, и он меня спросил недовольным тоном, зачем мне это нужно. Я сказал, что мне пришлось присутствовать при ряде вскрытий и я привык предварительно знакомиться с историей болезни. В одном из лагерей это стало даже моей официальной обязанностью. Николай Николаевич с недовольным видом вручил мне историю болезни. Я прочел ее и решил про себя: "Посмотрим, посмотрим. Ребенок, по всей видимости, умер от воспаления легких". К моему большому удивлению, Николай Николаевич заявил, что у умершего был туберкулезный менингит. Он спилил черепную крышку и, указывая на полушария, заявил мне:
- Вот видите, туберкулезные бугорки.
Я ответил вежливо, но определенно:
- Николай Николаевич, зрение у меня хорошее, даже отличное, где же тут туберкулезные бугорки? Я их не вижу.
Он начал раздражаться:
- Я врач, а вы потому не видите, что не врач.
Я, не повышая голоса, заявил:
- Николай Николаевич, вы мне диктуете то, чего у больного нет. Извините, я не писарь, а такой же член комиссии, как и вы. Я этого протокола не подпишу и подам особое мнение.
Совсем уже злобно он меня спросил:
- Что же вы предлагаете сделать?
- Вырезать кусочек легкого и бросить его в воду. Потонет или не потонет. Значение этого вам известно.
Весьма хмуро Николай Николаевич исполнил мое предложение. Фрагмент легкого потонул, и пришлось ему согласиться с тем, что налицо действительно воспаление легких. С этого дня наши отношения, хотя и не оборвались, но стали довольно холодными. Я все же в глубине души был рад, что настоял на своем. Подписывать очередную фальшивку мне вовсе не хотелось.
Больше присутствовать при вскрытиях больных с Николаем Николаевичем мне не пришлось, но от вольнонаемных врачей я узнал, что его диагнозы, как общее правило, при вскрытиях не подтверждались. Очевидно, многоопытный заведующий лабораторией, ведь он проработал там двадцать пять лет, основательно забыл лечебное дело. В конце концов одна вольнонаемная, молодой врач, которая прежде, ходила за мнимым профессором, что называется, на цыпочках, сказала мне попросту:
- Николай Николаевич опять угробил больного.
Я воздержался от комментариев. Вольно или невольно, я все ближе и ближе присматриваюсь к врачу-власовцу. Вольно - потому что этот человек меня интересует. Невольно - потому что мы живем в одной и той же небольшой комнате. К тому же оба мы любители поговорить в свободное время, а этого свободного времени у нас вполне достаточно, особенно по вечерам. Разные мы, конечно, люди, очень разные. Хотя бы потому, что я пока что обязан Советскому Союзу только тем, что он меня не уничтожил и очень прилично со мной обращается. Я не монархист, но я дитя старой России. Этого из меня никак не вы-травишь. Власовец родился в 1917 году. Он молодой человек, сын крестьянина-середняка. Он всем обязан Советскому Союзу. Обязан прежде всего тем, что стал врачом. В старой России его судьба, наверное, была бы иная. Учиться в гимназии и в университете могли все российские подданные. Тогда ведь принято было говорить именно "подданные", а не "граждане". Так вот, все российские подданные могли обучаться в любых учебных заведениях, кроме очень немногих привилегированных, куда принимали только дворян, но крестьянину-середняку не по средствам было содержать сына в гимназии и в университете. Исключения были, но они были нечасты. Ведь во всех средних учебных заведениях и в высших школах обучение было, хотя относительно недорогим, но все же платным. Кроме того, мальчик должен был быть соответствующим образом обут и одет в недешевую обязательную форму.
Общее между нами тоже есть. Прежде всего потому, что оба мы интеллигентные русские люди, говорим одним и тем же правильным русским языком и на многие вещи культурного порядка смотрим одинаково. Но, конечно, и тут есть разница. Я наследственный барин, интеллигент. Мои предки по отцу, небогатые украинские дворяне и священники, были культурными людьми уже в XVII веке, вероятно, и раньше. Власовец - советский интеллигент первого поколения. Есть нам о чем поговорить и о чем поспорить, и спорим мы часто, горячо, но пока что корректно. Молодой власовец вполне воспитанный человек. В наших разговорах и спорах в последнее время принимают участие еще два человека. Оба иностранцы, оба заключенные КР. Один из них польский врач-спортсмен. Спортсмен, очевидно, выдающийся, так как он участник одной из олимпиад по гребному спорту. Надо для этого обладать как минимум большой физической силой, и она у этого относительно еще молодого человека есть. В качестве врача он имеет доступ к наркотикам, и на этой почве у него выходили неоднократные столкновения с блатными наркоманами.
- Ты же можешь нам помочь. Мы пропадаем, а ты не хочешь.
- Да, не хочу, не могу и прошу ко мне с такими просьбами не обращаться. Не дам.
Один нахальный проситель попробовал было ему угрожать, размахивать руками, но участник олимпийских игр сгреб его в охапку, как мальчишку, и буквально выкинул из приемного покоя. Этот случай произвел на блатных скорее выгодное, чем невыгодное впечатление: "Вот это я понимаю, вот это человек!"
Врач-спортсмен хотя и с ошибками, с сильным польским акцентом, но довольно бойко объяснялся по-русски.
Свободное копирование
