Поразил меня и случай совершенно иного характера. Партию заключенных куда-то перевозили и временно, на одну ночь, положили у нас в свободную комнату. У одного из них был с собой мешок с сухарями. Ночью некий блатной пытался мешок украсть, а когда хозяин проснулся и ухватился за него, блатной разбил ему череп куском железной трубы и совершенно здорового молодого человека превратил в неизлечимого инвалида. Сам блатной ничем уже не рисковал. У него был двадцатипятилетний срок, а высшая мера наказания - расстрел - тогда временно была отменена.
Мои воспоминания о лагере стеклозавода совершенно не напоминают "Записки из Мертвого дома" Достоевского. Я могу только еще раз повторить, что для уголовных заключенных такой лагерь был сравнительно мягкой формой наказания. Подчеркиваю: для уголовных, а не для политических или так называемых КР.
Сибирский лагерь был лагерем обыкновенного режима, и дисциплина здесь, по сравнению с немецкой, была весьма сносной, но что касается контингента настоящих уголовных заключенных, то некоторые из них определенно напоминали мне персонажей "Мертвого дома".
В юности я так же, как мой покойный отец, строгий законник, но очень гуманный человек, гордился тем, что в России со времен Александра II смертной казни за уголовные преступления не существовало. Высшей мерой наказания являлась бессрочная каторга. Наказание, конечно, ужасное, но, надо сказать, что на деле бессрочная каторга почти всегда обращалась в срочную. Например, в случае рождения наследника престола объявлялась широкая амнистия уголовных преступников, и все бессрочные обращались в срочных. Да, я, как и папа, находил, что в отношении смертной казни старая Россия - более передовая страна, чем многие западноевропейские государства и Соединенные Штаты. Однако, понаблюдав воочию настоящих уголовных преступников в нашем лагере, а он, говорят, в этом отношении был не из худших, я пришел к твердому убеждению, что есть люди-звери, которых надо законным способом истреблять. Излишняя гуманность тут не на месте.
Вообще же я, сын сначала судебного следователя, потом члена окружного суда, внук и менее близкий родственник выдающихся судебных деятелей, привык с детства к тому, что существуют преступники и их надо судить и наказывать. Когда мы жили в посаде Малая Вишера, где отец был судебным следователем, его служебная канцелярия, так называемая "камера судебного следователя", находилась рядом с нашей большой частной квартирой и иногда отец позволял мне, сидя на диване в этой служебной комнате, присутствовать при допросах подследственных, которых приводили туда под стражей. Эти допросы (отец, конечно, выбирал такие дела, которые мог слушать ребенок, главным образом кражи) меня интересовали. Я даже заявлял в пять-шесть лет, что, когда вырасту, буду судить мужиков, как папочка. Родители над этим смеялись, но мне сейчас кажется, что в то время отец был бы не прочь, чтобы я наследовал его профессию, ставшую почти семейной.
Когда мне было лет четырнадцать, неожиданно возник вопрос об определении меня в привилегированную высшую юридическую школу - Училище правоведения, где, благодаря семейным связям, я получил бы бесплатную вакансию. Окончание Училища правоведения открывало перед способными и любящими это дело людьми блестящие перспективы в смысле возможности занятия самых высших постов в государстве. Однако мама моя, как и ее родственники, была против. Она вообще не любила официальной России и как-то сказала мне, что она бы очень не хотела, чтобы я стал, например, когда-нибудь губернатором. Сильнее всего был против такой карьеры я сам. Я увлекался естествознанием, надеялся стать ученым, а вовсе не юристом. Юридические науки меня тогда совершенно не интересовали. Впоследствии, правда, я самоучкой ознакомился с философией права, а также с курсами государственного и международного права. Но это лишь в порядке саморазвития, никак не больше.
Свободное копирование
