Громадное большинство уголовных заключенных были несомненными правонарушителями. Они сидели за дело. Судебные ошибки, наверно, случались, однако мне пришлось написать большое количество прошений о помиловании уголовных заключенных, но ни в одном из них я не почувствовал судебной ошибки.
С точки зрения закона, громадное большинство заключенных были правонарушителями, но каковы были эти самые законы, жестокие законы военного времени, я предпочитаю не распространяться. Повторю только: не раз мне случалось слышать от самих заключенных, что, не будь этих жестоких мер, мы бы не выиграли войны. Не мне об этом судить. Я бывший КР-заключенный, и о справедливости или несправедливости наказаний, которым мы были подвергнуты, говорить не буду, поскольку не могу быть объективным.
Что же до настоящих уголовных преступников (их в этих лагерях было немного), то сроки, к которым они были приговорены, порой мне казались слишком маленькими. Ограничусь одним примером. Тот пьяница-скрипач, который вместе со мной организовывал пушкинский вечер, совершил тяжкое преступление. Он изнасиловал малолетнюю девочку и изнасиловал ее подругу, которая прибежала к своей товарке на помощь и стала бить пьяницу железной проволокой. В старой России за подобное преступление он бы был приговорен к лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы. Не берусь только сказать, на какой срок. Состояние опьянения смягчающим обстоятельством не являлось. Что же он получил здесь, в Донбассе? К моему глубокому удивлению, всего два года тюремного заключения. Это была судебная ошибка, но только в обратную сторону. Я советовал ему отбыть свой небольшой срок и прошение о помиловании не подавать. Но он подал. Прокурор передал дело на новое рассмотрение, и насильника приговорили на этот раз к семи годам тюремного заключения. Судебная ошибка была исправлена.
Читатель, вероятно, помнит, что в Праге я принял в конце войны твердое, казалось бы, решение: если вопреки нашим ожиданиям сюда войдут не американцы, а Советская Армия, мне надо будет принять запасенный на этот случай яд. К счастью, яда мне достать не удалось, но на всякий случай у меня была заготовлена отличная веревка с надежной петлей, однако в тот ликующий день, когда Прага засыпала розами советские танки, а друг мой Ольга Крейчева-Шетнер, забравшись на один из них, читала советским воинам свои патриотические стихи, а потом на том же танке танцевала чечетку, повеситься было невозможно. И все же, увидев в конце улицы первый советский танк, я сказал:
- Вот, девушки, ползет моя смерть.
Мне объяснили:
- Николай Алексеевич, это идет наша армия, русская армия, успокойтесь!
Я с трудом, но успокоился и через несколько часов с интересом смотрел на грохочущие колонны прекрасных к тому времени танков Т-34 армии генерала Рыбалко, которая вошла в Прагу. Мне казалось, что я спокойно ждал, что же со мной будет и, как мне казалось, спокойно отнесся к аресту. Но через год, в сорок шестом, начальник санчасти лагеря беспокоился о том, чтобы я не покончил самоубийством.
Самоубийством я не покончил и теперь, в сорок девятом, перед тем как меня отправили в Сибирь, не считал себя советским гражданином, не был им юридически, но со своей судьбой окончательно примирился. Я привык к обстановке, привык к советским людям, полюбил некоторых из них и готов был жить и честно работать в Советском Союзе. Но это примирение с судьбой пришло далеко не сразу. Помню, еще в Энском лагере мне дважды приснился один и тот же сон: я нахожусь где-то на ровном зеленом поле. Спускается иностранный самолет, и какой-то офицер мне кричит: "Але, Раевский" и делает мне рукой призывный знак. Теперь иностранный самолет окончательно улетел из моего мозга. Я хорошо понимал, что возврата в эмиграцию для меня нет, но эта мысль совершенно перестала меня мучить, она погасла, была сдана в архив вместе со многими другими.
Свободное копирование
