Возвращение - 79

К моему большому удовольствию, я оказался неплохим помощником нашего румына, как его в шутку звали за глаза в санчасти. Доктор довольно быстро делал успехи в русском языке, но писать по-русски еще совершенно не умел. И для меня это была очень интересная практика. Доктор диктовал мне истории болезней по-французски, а я без труда сразу же писал их по-русски. По-французски он диктовал, когда времени было мало, а если его случалось достаточно, то по моей просьбе врач медленно и раздельно диктовал мне текст по-итальянски и слова, которые я не понимал, переводил на французский. До этого с итальянским языком в заключении мне не приходилось иметь дела, а некогда в Праге он мне остро понадобился для работы над диссертацией, и в течение двух семестров я аккуратно ходил на занятия с итальянцем профессором Дальфонсо.

Кроме нас двоих, в числе заключенных была еще одна пожилая женщина, свободно говорившая по-французски. Это та самая дама, бывшая сестра милосердия мировой войны, которая была представительницей организации здравоохранения Лиги наций Подкарпатской Руси. Случалось, что мы втроем говорили на французском языке в присутствии начальника санчасти. Он как-то мне сказал:

- М-да, хотел бы я знать хоть один иностранный язык так, как вы все.

Но однажды старик на нас обиделся. Привыкнув говорить по-французски с румыном, мы с Власилевской (это ее подлинная фамилия) общались на этом языке, сидя в комнате рядом с кабинетом начальника. Он сделал нам полушутливое, полусерьезное замечание:

- Ну, французы, французы, пора перейти на русский язык.

Власилевская как-то заметила, что ее удивляет прекрасный французский язык нашего румына.

- Обыкновенно, - сказала она, - у румын пренеприятное твердое произношение.

Я ответил, что пробыл почти год на румынском фронте и слышал там всякий французский язык. Меньшинство говорит превосходно, как наш доктор, другие произносят скверно, путают французский со своим, а есть и такие, которые думают, что они говорят по-французски, а на самом деле лопочут по-своему и только вставляют кое-какие перевранные французские слова. Но язык этот там очень распространен и изучается даже в сельских школах. Помню, как я объяснялся по-французски с подростком, босым, одетым в холщовую рубаху и такие же штаны, и мы друг друга понимали. Власилевской наш румын нравился. Она находила, что он не только прекрасный врач, но и прекрасно воспитанный светский человек. У меня создалось точно такое же впечатление, мне только казалось, что, рассказывая о себе, наш румын кое о чем умалчивает, недоговаривает. Но и того, что он поведал, нам было достаточно.

Он состоял во время войны врачом одной из воинских частей румынской армии, был тяжело ранен, была затронута печень, и порой она дает о себе знать. Потом он попал в советский плен, работал также в качестве врача, но произошла неприятность. Я бы сказал несчастье. Его, врача, отправили почему-то на общие работы, а он отказался исполнить приказание, ссылаясь на то, что Советский Союз участвовал в такой-то и такой-то конференции, согласно которой пленные медработники на общие работы назначаемы быть не могут. Результат трагический. Его предали военному суду и приговорили к тюремному заключению на десять лет.

По некоторым сдержанным замечаниям румына было ясно, что он принадлежит к очень богатой семье. В эти годы был изобретен электронный микроскоп. Желающие могли его приобрести, но стоил этот прибор чрезвычайно дорого. Мы как-то разговорились на эту тему, и доктор мне сказал:

- Не знаю, что теперь у нас в Румынии делается, а прежде мы с отцом его бы обязательно купили.

В другом случае он сказал мне, что они опять-таки с отцом, тоже врачом, собирались для своих исследований приобрести шимпанзе. Я спросил, сколько же стоит эта обезьяна?

- Двадцать тысяч франков, но теперь, к сожалению, ее купить трудно. И бельгийское, и французское правительство чрезвычайно неохотно разрешают вывоз этих редких животных.

И, наконец, совсем уже удивившее меня случайное замечание:

- У нас дома была хорошая картинная галерея. Я очень люблю картины Гойи, а у нас было девять его полотен.

Девять полотен Гойи - это же целое состояние, притом, большое. Говорил он и о большом родовом доме.

Начальник санчасти окончательно убедился в том, что румын - врач выдающийся и всецело ему доверял, а однажды признался:

- У этого человека есть чему поучиться.

Были в рассказах талантливого румына моменты, которые заставляли меня относиться к ним с некоторым вежливым сомнением. Он рассказал, например, как во время одного из путешествий по фашистской Италии у него завязался спор с итальянским фашистом. Тот в пылу спора сказал ему дерзости, и доктор вызвал его на дуэль. Не знаю, где они взяли секундантов, каковые полагаются во всех странах, где еще существуют дуэли, но противники прервали путешествие, дуэль состоялась, доктор отсек фашисту ухо и этим удовлетворился, сел в очередной поезд, и поездка его продолжилась.

Рассказывал доктор и о других случаях, которые казались мне сомнительными. На хвастуна он был не похож, но все-таки тень сомнения в правдивости этих рассказов у меня в глубине души оставалась. Я знал довольно многих румын и мог убедиться в том, что к хвастовству они весьма склонны. Однако через несколько месяцев я убедился в том, что сомнения мои были безосновательны. Французы говорят, что "мир мал, мир тесен", и я в этом за годы моей достаточно сложной жизни убеждался неоднократно. Будучи в заключении уже в Сибири, на одном из этапов я встретился с румыном, бывшим помощником начальника Сигуранцы, то есть Бухарестской охранки. Разговорились, и случайно я назвал фамилию нашего врача. Полицейский чиновник изумился:

- Как? Он здесь?

Я рассказал, как и что.

- Да вы знаете, кто он?

- Более или менее знаю, но у меня все же возникли небольшие сомнения.

- Да какие там сомнения! По своей службе я знаю о нем подробно. Да кто его не знает в Бухаресте? Один из лучших наших врачей. Вы говорите о большом доме. Это не дом, а великолепный исторический дворец. В нем более семидесяти покоев. К тому, о чем вы мне сказали, я могу еще кое-что прибавить. Этот врач помимо всего прочего поэт, выдающийся поэт, лауреат королевской премии по литературе и, кроме того, вы, наверное, удивитесь, один из лучших автомобильных гонщиков нашего королевства.

- Об этом он мне не рассказывал.

- А я вам говорю. Один из лучших гонщиков, и в одном из состязаний он занял второе место. Победителем оказался наш наследный принц. Он замечательный гонщик.

Сомнений у меня совершенно не осталось. Мы в лагере имели дело с человеком в самом деле замечательным.

Не знаю только, уцелел ли он, дожил ли до хрущевской амнистии. Его здоровье было в очень неважном состоянии.

Румынский врач произвел впечатление не только на меня. Очень он нравился и как врач, и как человек Марии Ивановне Ус, хотя французский язык она позабыла и говорить с ним по-настоящему не могла. Только понимала его замечания. И даже та пренеприятная личность, фельдшерица, которая погубила рукопись моего "Острова Бугенвиля", и та отдавала ему должное, хотя по-французски не знала ни слова. Впрочем, доктор, как мог, объяснялся с ней по-русски. Он нашел и у нее туляремию в легкой форме, но эта особа никак не хотела согласиться с диагнозом, а он повторял свое:

- Мадам не желает иметь туляреми, но мадам имеет туляреми. Ничего нельзя делать.

К большому огорчению начальника, румына через три или четыре месяца перевели в другой, более крупный лагерь. До начальства дошли сведения о замечательных профессиональных качествах этого врача и их, видимо, пожелали использовать шире. Простились мы очень тепло. Пожелали друг другу всего наилучшего и высказали надежду на возможность новой встречи. К сожалению, она не состоялась, и судьба этого в высшей степени незаурядного человека осталась мне неизвестной. В Румынии о ней, конечно, знают.