Контингент заключенных я знал неплохо, главным образом заключенных КР. От уголовников и особенно от блатных я старался держаться подальше. Согласно инструкциям, заключенных КР не полагалось назначать на более-менее командные должности, но обойтись без них администрация лагерей никак не могла, поэтому фактически все ответственные должности обычно были заняты именно КР-заключенными. Я, например, допускался начальником и к вовсе секретным бумагам. К нам как-то приехало медицинское вольнонаемное начальство, и это обнаружилось, но приезжие врачи не обратили на это внимания. Очень возможно, что у них происходило то же самое. Без КР в лагерях обойтись было нельзя.
Но самому высшему начальству это очень не нравилось, и нас, так называемых "контриков", понемногу стали отсылать в Сибирь. Меня пока держали здесь. Рабочая репутация у меня была хорошая, и начальник однажды, полушутя, назвал меня одним из китов санчасти. Киту позволяли пока плавать в лагере стеклозавода.
Рабочая репутация Марии Ивановны Ус тоже была хорошая, и, вдобавок, она была не КР, а уголовной заключенной. Это тоже было ценно и обеспечивало ей возможность оставаться в лагере. Когда на вопрос начальника, кого бы я мог рекомендовать на должность сестры-хозяйки, я назвал заключенную Ус, он с этим согласился.
Мария Ивановна, как я и думал, оказалась отличной сестрой-хозяйкой, энергичной, заботливой и очень сердечно относившейся к подведомственным ей заключенным. Сама сказала мне:
- Эти ребята относятся ко мне как к родной.
Было за что. Когда меня вопреки желанию местного начальства из этого лагеря все-таки изъяли, Мария Ивановна заставила меня выучить наизусть ее московский адрес, и после освобождения мы с ней списались. В пятьдесят девятом году я приехал в Москву по ее приглашению, остановился в ее квартире и провел у этой гостеприимной женщины целую неделю.
Следует рассказать, за что эта почтенная, честная женщина попала в число уголовных преступниц. Она состояла бухгалтером, у нее были две дочери. Время было катастрофическое, и, чтобы спасти девочек от голода, она совершила какие-то незаконные бухгалтерские операции, попросту говоря, допустила небольшую растрату. Многим это как-то сходило с рук, но ее уличили, арестовали, осудили и посадили на небольшой, правда, срок - пять лет. Меньше в то время редко кому давали. Это называлось "полкатушки" на языке заключенных, а целая катушка - десять лет. Дочери Марии Ивановны куда-то исчезли. Она считала их погибшими, но незадолго до того, как мы расстались, она внезапно узнала, что барышни находятся в Соединенных Штатах.
Потом, когда уже и Мария Ивановна, и я были на свободе, эти дочери уговаривали ее приехать к ним в Америку, где они неплохо устроены, но Мария Ивановна сказала мне, что с Россией она расстаться не может. А дочери пускай поступают по-своему.
Мы изредка переписывались, поздравляли обычно друг друга с государственными праздниками. Мария Ивановна особенно любила 1-е Мая. Постепенно переписка наша прекратилась. Мария Ивановна постарела, ослабела, и глаза у нее стали плохи, а потом испортились и мои. Сейчас, по случаю моего юбилея, я послал ей буклет - краткое обо мне сообщение, составленное и разосланное по всему Советскому Союзу Союзом Казахских писателей. Ответа я не получил. Марии Ивановны, несомненно, нет в живых. Вечная и благодарная ей память.
Свободное копирование
